Обратный отсчёт 1 (СИ), стр. 47

Произнес дежурные слова утешения. Склонился, поцеловал ей руки, совсем не думая о протоколе. И зажатый в коробочку телохранителей, двинулся в глубину Тихвинского кладбища. К неприметной калитке в ограде, за которой меня ждала карета.

Ее окружал кордон полицейских и спешенные казаки с карабинами в руках. Самое узкое место моей поездки. Именно сюда, к выходу с кладбища, опомнившись от шока, вызванного моим появлением, могли прибежать народовольцы. Ширинкин больше всего этого опасался.

Но все прошло без эксцессов, мы спокойно отъехали от Лавры.

— Во дворец? — спросил Кох.

— Нет, — я потянул за шнур, призывая Фрола остановить карету на подъезде к Николаевскому вокзалу.

Кортеж замер. Из кареты охраны прибежал Ширинкин.

— Почему остановились?

— Без четверти полдень, — я продемонстрировал начальнику охраны карманные золотые часы от английской фирмой Томаса В. Г. Томаса, подарок королевы Виктории, и постучал по циферблату. — Успеваем на развод в Михайловский манеж.

Он набрал воздуха, собрался было спорить, но быстро сообразил, что среди военных мне ничто не грозит.

— Давай за нами, — хрипло и устало бросил на ходу моему лейб-кучеру, возвращаясь к первой карете.

Колеса экипажей и подковы лошадей застучали по заснеженной булыжной мостовой. Кортеж, набирая ход, несся по воскресному проспекту. За окном мелькнул «конь, идущий с юношей» Клодта на Аничковом мосту, и кареты свернули на набережную Фонтанки. В морозной тишине со стороны Петропавловки донесся выстрел пушки.

Ровно полдень, успел!

Ворота распахнулись. Из огромного помещения дохнуло крепким лошадиным духом, вырвались клубы влажного пара. Я вступил внутрь Манежа, сбрасывая на руки Коху шинель. Остался в мундире павловцев — именно им сегодня заступать на внутренние караулы в Зимнем дворце.

— Их-х импер-ратор-рское величество изволят ех-ха-а-ать!

Ехать я еще не ехал. Только собирался. Мне подвели приготовленного коня. Правая рука на автомате ухватились за заднюю луку, лакированный ботинок — в стремя, не беспокоя лошадь носком. Гибким движением, уперевшись коленом левой ноги в седло, перенес правую ногу с вытянутым носком через лошадиный круп. И сжав бока лошади, плавно опустился в седло. В кольчугах это было непросто, но справился. Батюшка Николай Павлович из наследника отменного всадника сделал. А вот Александр Николаевич из сына — нет, богатырь-цесаревич в седле держался на троечку.

Поправил каску на голове. Огляделся.

Большие окна Манежа давали достаточно света, чтобы все рассмотреть в подробностях.

Вдоль длинной стены выстроились кавалерия и пехота — лейб-казаки в алых чекменях, кавалергарды в белых колетах, атаманцы, юнкера, лейб-гвардии егеря, курносые павловцы. Всем им, за исключением юнкеров, заступать в дворцовые караулы — внутренние и внешние. А далее шла прямая линия шинелей взводов и полурот, назначенных в городские караулы. Полковые знамена, сияние меди оркестров, слепящая белизна натертых до блеска грудных ремней, чернь гранных штыков берданок.

Напротив — пышная офицерская толпа в сверкании золотых эполет, золотого оружия «За храбрость», золотых орденов. Одно сплошное золото!

И совсем иные лица, непохожие на те, в которые смотрел на Тихвинском кладбище. Что у солдат, что у офицеров. Россия гвардейская, Россия военная — опора трона, гордость Отечества. Витязи, как на подбор. Соль земли русской. Родиной вскормленные, ее молоком, хлебом и надеждами.

Командовать разводом должен был Цесаревич — не как наследник, а как командующий гвардией. Он уже успел обойти караулы, поздороваться со знакомыми, кому-то вставить фитиль за опоздание или упущение в форме.

Его императорское высочество Александр Александрович, сын, наследник — я испытывал сложный коктейль эмоций от нашей первой встречи. И радость, и смущение. Совсем непросто столкнуться нос к носу с тем, в чьем теле я прожил чуть больше месяца совсем недавно. Чьи мысли и чувства, воспоминания, симпатии и антипатии читались как открытая книга.

Он был хорош — статный богатырь, пусть и излишне полноватый. Совсем не дряхлая развалина, в тело которой я попал.

Еще заметил легкий укор в его глазах, тщательно скрываемый. Явно из-за Юрьевской.

— Слу-уу-шай на кр-р-ра-а-а… — пронеслась под потолком манежа зычная Сашина команда.

Последнее «…ул!» вылетело как пуля — точно в яблочко. Запустило отточенный до последней мелочи механизм. Взлетели ружья, сабли, шашки, палаши. Офицеры отсалютовали белым оружием, взяв его сперва подвысь, а потом опустив к левым мыскам начищенных до блеска сапог. Загремели трубы, застучали барабаны павловцев и егерей.

Началась утомительная для меня процедура объезда строя. Настоящий Александр ее обожал, для каждой роты у него находилось ласковое слово. Особенно для финляндцев, продемонстрировавших исключительную верность долгу во время взрыва в Зимнем. Окровавленные, потерявшие товарищей, они не покинули своих постов. Мне пришлось напрячься, чтобы не выпасть из образа.

Медленно проезжая мимо стены из отвесно задранных к потолку штыков, с высоты конской спины вглядывался в лица гвардейцев, молодых и бывалых. На них горел восторг — уж не знаю, наигранный или искренний. У многих на груди награды за турецкую кампанию. Громкое «Ура!» словно силилось пробить плоскую крышу Манежа, металось меж его длинных стен.

— Командуй, полковник! — обратился я к дежурному по разводу, когда завершил объезд и вернулся на середину манежа.

— Р-разво-од! На пле-е-чо!.. К но-о-ге!.. Бей сбор!

Загремели барабаны.

Пошла процедура докладов, короткие рапорты о состоянии частей. Потом раздача паролей, назначение на посты. Напротив меня росла шеренга караульных начальников.

Пришла пора выхода колонн из Манежа. Ворота, выходящие на Инженерную улицу, распахнулись. Нагретый сотнями ртов воздух столкнулся с уличным, морозным, белый прямоугольник выхода затянуло рукотворным туманом. Не зги не ведать, город за стенами Манежа будто пропал.

— На пле-е-чо!.. Развод вперёд!.. Равнение направо… Шагом!.. Марш!..

Павловцы в гренадерских шапках отчего-то взяли ружья не «на плечо», а «на руку». Память Александра подсказала: это их право, награда за мужество, проявленное полком в Отечественной войне 1812 года.

Мимо меня поплыла река, переливаясь разными цветами — красноватыми от преображенцев, синеватыми от семеновцев, зелеными от егерей, белыми кантами измайловцев. А следом конница — серебристые линии от кавалергардов на гнедых лошадях и кирасир на караковых, золотистые от конногвардейцев на вороных. И, замыкая, мелькнули красные черкески лейб-казаков и голубые мундиры атаманцев.

— Домой, Ваше Величество? — тихо спросил Ширинкин, такой чужой здесь в своей «гражданке», но не растерянный, собранный.

Нервы Ширинкину и парням-телохранителям я, конечно, потрепал сегодня изрядно. Но оставалось еще последнее испытание. То, ради которого затеял поездку в Манеж.

— Здесь разъезжаемся. Моя карета вернется в Зимний одна. Через Малую Садовую. Ваши — через Инженерную.

— Что-о-о? — глаза Ширинкина округлились от удивления.

— Не спорь, полковник. Так надо, — надавил голосом, гася спор в зародыше.

Не объяснять же, что не хочу спугнуть копавших подкоп народовольцев. Наоборот, желательно укрепить их в неизменности воскресного царского маршрута. Судейкин уже начал действовать.

Ширинкин закатил глаза. Я же окликнул сына:

— Саша! Встретимся во Дворце. Вечером всех жду на обеде.

Цесаревич хмуро кивнул.

Кох подал шинель, я оделся, и мы проследовали к карете.

Фрол резво тронул с места. На повороте экипаж немного накренился, и я навалился на Карла.

— Вы забыли достать платок, государь, — вдруг обронил Кох.

Я удивленно на него посмотрел.

— Вы всегда протираете усы платком, когда барабаны бьют сбор.