Обратный отсчёт 1 (СИ), стр. 46

Все изменилось, когда собрались выносить гроб.

Тут же возникла толчея и давка. Люди торопились на Тихвинское кладбище, опасаясь, что их не пропустят.

В результате между стенами прохода от церкви к кладбищу все забила живая масса, да так, что процессия с духовенством и гробом встали намертво.

По моей команде бодигарды быстро повели меня в обход. Через заднюю калитку, уже охраняемую моим конвоем, мы попали за кладбищенскую ограду. Как раз в тот момент, когда в ворота внесли гроб и их тут же закрыли.

— К могиле! — распорядился я.

Образовав подобие клина, охрана доставила меня до места. Люди уже теснились на каждым клочке земли. Но мы как-то прорвались. Это было нелегкое испытание, особенно для личников, но мы справились.

— Господа, позвольте мне сказать пару слов, — обратился я к тем, кто уже сформировал круг вокруг могилы.

Ближний круг — вдова, дочь, личные друзья семьи.

Распорядители похорон с трудом оттеснили напиравшую толпу.

Мои телохранители не вмешивались, зажимали меня своими телами. Кох тискал эфес сабли и сердито буравил глазами любого, кто порывался приблизиться.

Меня немного беспокоил Ширинкин и его люди. Новоиспеченному полковнику вынь да положь возможность выкинуть какой-нибудь дивный фортель. Например, убрать меня с траектории возможного выстрела безжалостного террориста.

Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы это сообразить, все читалось по его мимике. Доблестный Евгений Никифорович очень походил сейчас на охотничью собаку, сделавшую стойку перед броском. А ну как прыгнет вперед на глазах изумленной чистой публики и, защищая государя, ненароком столкнет в разверстую свежую могилу.

— Это честь, Ваше Величество, — слабым голосом выдала мне разрешение Анна Григорьевна Достоевская, миниатюрная миловидная женщина с бледным потерянным лицом. Ее круглая меховая шапочка с длинной траурной вуалью, спускавшейся на спину, качнулась. Стоявшая рядом дочь подхватила ее под руку. — Благодарю вас за пенсию, это было очень трогательно.

Слегка склонив обнаженную голову, я начал свою прощальную речь:

— Ужасное горе постигло семью Федора Михайловича, его близких да и всю Россию — нас покинул писатель, при жизни занявший почетное место в русской литературе.

Гул стих, как по мановению волшебной палочки. Тысячи лиц вытянулись от удивления. Жители Петербурга, отправившись в Лавру, никак не ожидали увидеть меня. И тем более — как я произношу речь. Слов разобрать не могли, да это и не важно, прочтут завтра в газетах. Их потряс сам факт. На глазах рушился целый мир — миф о затворничестве царя в стенах Зимнего дворца, о его страхе перед покушением. Вот же он, император, только руку протяни. Один, среди огромного людского моря.

Люди не только запрудили любое свободное пространство, но висели на памятниках, деревьях, решетках, даже на каменной кладбищенской ограде. Тужурки и шинели студентов, шубки барышень, поддевки, меховые пальто, черные одеяния монахов. Казалось, тут собралось все разночинье Петербурга. Среди этого многоцветья темных тонов крошечными островками белел снег на крестах могил и на ветвях старых лип.

Собравшимся было невдомек, что мое сердце ходило ходуном, а тяжесть двойной кольчуги давила на плечи. И они не замечали группу моих телохранителей, в крайнем напряжении сжимающих револьверы в карманах. Они не обращали внимания на перекошенное лицо Ширинкина, одетого в штатское и готового при малейшей опасности закрыть меня своим телом. Нет, они видели лишь меня, в знакомой всей России шинели с пелериной, с непокрытой головой, со скорбным видом стоящего около гроба.

— Не одним писательским трудом прославился Достоевский, но своей проповедью любви, гуманизма и подлинно русского христианства, — возвысил я голос. — Он обращался к молодежи, к ее сердцу. Сам переболевший в молодости радикализмом, на эшафоте заглянувший смерти в лицо, он нашел в себе мужество признать ошибки и в корне пересмотреть основы своего мировоззрения. Вера, народность, любовь к отечеству были для него не пустым звуком, всю свою душу без остатка вложил Федор Михайлович в проповедь своих идеалов. В просвещение поколения, только выходящего на большую дорогу жизни и мятущегося в поисках истины.

Я взглянул на реакцию стоявших ближе к могиле и считал легкую досаду. Не политической манифестации они ждали, а утешения. У многих на лицах блестели слезы. Но разве я погрешил против истины? Разве соврал хоть одним словом?

Глава 19

— Праведный суд над господствующими общественными заблуждениями — вот в чем ценность вклада великого писателя, которого мы потеряли, — взвился мой голос над толпой, заставив людей подобраться. — Так услышьте его призыв, не забудьте о том, что он пророчил! О какой опасности предупреждал. Бесы! Бесы кружат вокруг нас, толкают неокрепшие умы на ложный путь насилия, в бездну. Им чуждо само понятие ценности слезы ребенка, ценности любой жизни. Ее они готовы отнять с той же легкостью, как выпить стакан воды. Не только мою или моих верных слуг, но и вашу, коли потребуют того обстоятельства. Никогда — слышите: никогда! — не стал бы помогать Федор Михайлович этим выродкам, давать им приют, деньги да хоть чашку чая. И уже тем более он никогда не льстил молодежи, не рукоплескал ее детским выходкам, видя, как погружается она в сатанинские глубины.

Мой горький упрек достиг цели.

Какая-то впечатлительная девушка повалилась без чувств. Студент-инженер двумя руками вцепился в длинную шевелюру. Упал на землю венок от Общества русской словесности, толстый бородач в длинной шубе бросился неловко его поднимать. Кое-кто опустил глаза, задумался, а прав ли он, мечтая о несбыточном. Заигрались либералы в оппозицию. Ну так получите еще!

— Я обращаюсь к тебе, русская интеллигенция. Опомнись! Не пили сук, на котором сидишь. Не ведаешь ты, что творишь, какие силы жаждешь выпустить на волю. Они, эти силы, тебя сметут. Раздавят или заставят служить вопреки идеалам. Отнимут то, чем дорожишь — даже свободу мыслить, как желаешь, ибо бесы всегда правы, они всегда ставят свое мнение выше другого.

— Демоны! Демоны! — закричал, перебивая меня какой-то юродивый.

Его мгновенно заставили заткнуться — все хотели услышать мои откровения.

И я продолжил:

— В России много дурного, много неустроенности, невежества, суеверия, отживших форм общественного уклада. Так боритесь с этим, не поджигая собственный дом. Созидания, а не разрушения ждет народ русский. Просвещения, а не призыва к топору. Научи ловить рыбу голодного вместо того, чтобы отнять ее у удачливого соседа. Как много полезного может сделать наша молодежь, если услышит мои слова. Я закончил!

Ответом стала тишина. Слева от меня бочкообразный господин в пальто с широким бобровым воротником, напоминающим спасательный круг, напяленный на шею, осторожно кашлянул, привлекая мое внимание. Он хотел принять эстафету, чтобы тоже выступить.

Его одернули. Людям требовалась небольшая пауза, чтобы осмыслить выступление государя.

Речь, конечно, получилась выспренной. Но на то она и речь, куда же оратору без пафоса, пусть и над могилой? Это с одной стороны. А с другой — всем сестрам по серьгам выдал, глядишь, хоть что-то посеял в сердцах. Судя по прострации, в которой пребывала внимавшая мне публика.

Сочинил эту речь я сам. Два дня мучил разум, пытаясь выдать нечто удобоваримое. И в «высоком штиле», созвучном текущей эпохе. Вчера вечером отшлифовал до конца, отказавшись от обеда, на котором мне обещали подать седло дикой козы с каким-то хитрым соусом.

Лорис так и не смог быстро организовать взаимодействие с талантливыми перьями России, а то, что притащил от своих штатных щелкоперов — от этого у меня волосы на голове дыбом встали. Так что все сам. Что вышло, то вышло.

Я подошел к вдове Достоевского. Она, этот ангел-хранитель Федора Михайловича, заслуживала царского внимания.