Обратный отсчёт 1 (СИ), стр. 45

«А ведь Адлерберг — это зеркало русской аристократии, зубами цепляющейся за свои привилегии, — подумал я, искоса поглядывая на бывшего товарища. — Огромный должностной оклад, бесплатно в распоряжении семьи целый казенный дворец на Фонтанке, поблизости от жандармов. Истинный трутень!»

Когда я на совещании не терпящим возражений тоном сказал, что поеду на похороны Достоевского, все заговорили разом, перебивая друг друга. Лишь Сашка промолчал, думая о своем. Уткнулся взглядом пол, будто дырку затеял в нем прожечь. Обещания закрыть его долг он так от меня и не дождался.

В приемной меня ждал Ширинкин с последними известиями.

Махнул ему, чтобы зашел.

— Ну что?

— Все, как мы и сказали, — с заговорщицким видом доложил Ширинкин. — . Наплыв людей выше всяких ожиданий, не меньше десяти тысяч. Одних венков насчитали 67 штук. Еще 15 хоров. Гроб поставили в церкви Сошествия Святого Духа. Народ ломится. Студенты собрались всю ночь читать псалтырь.

— Студенты?

— Так точно! Архимандриты в полном недоумении.

— Хорошо. В 17−00 жду у себя всех посвященных в мою поездку в Лавру.

— Я отобрал группу обер-офицеров для вашей личной охраны. Не хотите с ними познакомиться?

— Потом, — отмахнулся. — Сколько всего человек?

— Десять. Будут работать по четверо, двое на подмене.

— Есть опыт охраны важной персоны?

— Откуда? — развел руками Ширинкин. — Будем учиться.

— Хорошо.

Конечно, ничего хорошего в этом не было. Но лучше четыре охранника без опыта, чем вообще никого рядом.

Вечером мне докладывал Лорис-Меликов:

— Похороны будут на Тихвинском кладбище. Панихида — в церкви Сошествия Святого Духа. Проход строго по пропускам. Вашего появления, как и кого-либо из членов правительства, никто не ждет. Это плюс. А вот невозможность проверить, кто туда заявится — огромный жирный минус. Но если начнем на входе строго проверять, это вызовет массовое недовольство.

— Гроб выставлен для прощания. Люди идут и идут. Завтра ожидается настоящее столпотворение, вход в Лавру решено ограничить. Все полицейские околотки от Владимирской до Александро-Невской Лавры переведены на усиленное дежурство, — сообщал Ширинкин, периодически косясь на погоны, с которых исчезли звездочки. Приказ о его производстве в полковники был мною сегодня подписан. — Я отобрал четырех самых проверенных офицеров. Все имеют опыт дежурств, их еще полковник Федоров назначил. Но они пока не готовы эффективно работать на выезде. Надежды на казачий конвой не питаю.

— С чего-то же нужно начинать, — миролюбиво вымолвил я. — Постоянно сидеть в четырех стенах невозможно. И у меня есть Кох, личный телохранитель. На выездах он всегда со мной. С покушения на Дворцовой площади в 79-м.

Штабс-капитан Карл Кох тогда первым пришел на помощь петлявшему как заяц царю. Сбил саблей нападавшего, расстрелявшего «в молоко» барабан тяжелого револьвера. С тех пор Кох всегда был рядом.

— Я настаиваю на усилении охраны. Какая программа на завтра? — на Ширинкина было больно смотреть, но он еще не знал, что его ждет.

— Я буду присутствовать при отпевании. Потом дойду до место упокоения. Произнесу речь. После можно уезжать. Соответственно требуется: разработать секретный маршрут от дворца до Лавры и обратно, продумать меры безопасности на территории монастыря. Советую подготовить все ночью максимально скрытно и не ставя в известность архимандритов.

Новоиспеченный полковник ОКЖ схватился за голову.

— Кто-то представляет, какая будет толпа? Это невозможно! Решительно невозможно! Ладно террористы, они скорее всего решат пропустить похороны. Но что делать, если толпа бросится? Вас же стопчут. И никакого оцепления не хватит сдержать натиск.

— Не обсуждается! — я был непреклонен. — Русский человек не станет вести себя подобно зверю на кладбище. И не забывайте про повод! Не на меня придут смотреть. Долг памяти отдать.

— Я завтра поседею! — в отчаянии вырвалось у Ширинкина.

— На государя нужно надеть двойную кольчугу, — спокойно предложил Судейкин. — По типу той, в которой я ходил на захват киевских бомбистов.

— Не возражаю, — согласился я.

— Я, конечно, размещу тайных агентов в толпе. Пропуска уже раздобыл.

Ширинкин показал нам пачку бланков в черной траурной рамке. Внутри — факсимиле Достоевского и две лаконичные надписи: «Родился 30 октября 1821 г.» и «Скончался 28 января 1881 г.»

— У входа в Лавру поставлю самых толковых жандармов в форме. Тех, кто обладает хорошей памятью на лица. Если кто-то из отпетых нигилистов решится прийти, то при виде известных всему городу сыщиков тут же развернет оглобли и поспешит скрыться. Наша задача — не задержать, а не допустить эксцессов.

— Согласен, — повторил я.

— Караулы по маршруту следования выставим позже. Для обратного пути.

— Толково.

Безопасники меня мурыжили больше часа. Потом разъехались все готовить.

Я вернулся в кабинет работать над речью. Княгиня скреблась под дверью, просила прощения.

— Завтра, Катя. Все завтра.

Трудный день подходил к концу. Днем было тепло, чуть выше нуля, но к вечеру похолодало. За окном задувал ветер с Невы. Его удары в оконное стекло я слушал, лежа на своей узкой кровати. Учил назубок написанную речь, словно вернулся во времена студенческой юности. Как заснул, не заметил.

Встал затемно. На Невском еще горели фонари, когда пришло время выезжать — Ширинкин настоял, чтобы мы попали в церковь раньше основного потока.

Вышел во двор. Одетый в теплую шинель, все равно ощущал, как от нервного напряжения у меня холодило спину, когда усаживался в закрытый экипаж, в высокую карету, на рессорах, с колесами, обтянутыми толстым слоем гуттаперчи. Считалось, что мягкая часть колеса способна отчасти парализовать действие взрывчатых веществ.

Я откинулся на спинку дивана, обтянутого стеганым синим бархатом. С легкой усмешкой посмотрел на шнур, пропущенный через переднюю стенку экипажа и одним концом привязанный к руке лейб-кучера. Эта была примитивная сигнальная система: если потянуть за веревочку, мой персональный «водила» Фрол Сергеев остановит карету.

Рядом со мной, вопреки прежнему порядку, по настоянию Ширинкина, уселся штабс-капитан Кох. Раньше он сопровождал меня на открытых санях, держась позади. Он, кстати, был крайне недоволен моими прежними мерами безопасности.

— Лорис-Меликов сделался неузнаваем, как стал министром, — буркнул он, залезая в карету. — Жгучее дело личной охраны Императора теперь кажется ему делом второстепенной важности. Как не обращусь к нему, отмахивается.

— И что говорит?

— Что я суечусь и стращаю, — наябедничал верный немец и крикнул кучеру: — Трогай!

Немалых размеров кортеж вырвался из Зимнего и устремился окольным путем к Лавре. Меня сопровождал не только казачий конвой верхом, но еще две кареты — точно такие же, как та, в которой ехал. В дороге они менялись местами с моей, когда позволяла ширина улицы.

Доехали быстро.

Через неприметный черный вход проникли пешей группой на территорию Лавры и, нигде не останавливаясь, двинулись к церкви. Люди Ширинкина уверенно теснили довольно плотную толпу, пробивая нам коридор.

Служба вот-вот должна была начаться. Встреченный нами распорядитель чуть не упал в обморок.

— Ваше Величество, Ваше Величество, — растерянно повторял он. — Никак не могу проводить. Мне вдову с дочерью поручили встретить.

— Царь! Сам царь приехал! — раздавались восторженные и удивленные крики.

Кое-как пробились внутрь церкви, сплошь заставленной цветочными венками. Множество желающих попрощаться с Достоевским выстроились шпалерами до двери. У закрытого гроба широким кругом стояли избранные. Среди них я увидел бледное и неподвижное, как у мертвеца, лицо Победоносцева. Он широко распахнул глаза, отмер, когда меня увидел, склонился в поклоне. Я сердито покачал головой. Охрана ловко втиснула меня в какой-то угол.

Попавшие в церковь быстро успокоились. Началась служба, весьма торжественная. В глухой тишине прекрасно пел хор митрополичьих певчих.