Обратный отсчёт 1 (СИ), стр. 42

Лорис излагал фактуру долго и со вкусом. С торжеством, с видом победителя. Он искренне считал, что в случившимся аресте есть и его немалая заслуга. И отчасти был прав. Не проведи он реформу в МВД и не сведи вместе жандармов и полицию, ничего бы не вышло. Более того, именно он сделал ставку на столичную полицию, именно она вела дело оборотня. Если бы аресты проводились бывшим главным жандармским управлением на Фонтанке, предатель узнал бы о них сразу и не попал бы в ловушку.

Клеточников появился в Петербурге два года назад. До этого работал на третьестепенной должности клерка в провинциальном суде. Характеризовался по месту бывшей службы более чем положительно. Его приняли на работу в 3-ю экспедицию III Отделения канцелярии Его Величества. Потом, после объединения жандармов с полицией — в 3-е Делопроизводство Департамента полиции. Самое важное, самое засекреченное, занимавшееся политическим сыском, не только в Санкт-Петербурге, но и вообще по всей империи. На его счету разоблачение нескольких важнейших агентов охранки, срыв многоходовых провокаций, передача секретных статистических сведений о движении социалистов-революционеров и многое другое.

— Мы пока затрудняемся оценить весь вред, который он нанес, — признался Лорис.

Взяли Клеточникова случайно, на одной конспиративной квартире. Вернее благодаря цепочке провалов таких квартир.

Раскрыли одну с помощью предателя. На ней захватили визитера. Провели у него дома обыск, ничего не нашли. Оставили засаду.

В нее попал некто Колодкевич, имевший при себе кучу компромата — устав «Народной воли», программу так называемого Исполнительного комитета, служебные бланки с печатями, записную книжку с адресами и записи о способах изготовления «гремучего студня» и динамита'. Короче, полный набор террориста за исключением бомбы. И вот как раз на квартире этого господина и был задержан Клеточников.

Я слушал молча, не задавая уточняющих вопросов. Позволил Лорису насладиться триумфом, хотя, если хорошенько подумать, никаким триумфом тут не пахло. Чему радоваться? Два года скромный незаметный письмоводитель выводил из-под удара народовольцев. Сливал агентов, предотвращал аресты. Позволил своим дружкам укрепить подпольную организацию, набраться опыта конспирации, погрузиться в террор. Превратиться в силу, которую начали всерьез бояться. И все — просто потому, что у человека хороший почерк.

— В отношении начальника Клеточникова провести служебное расследование и уволить без мундира, — я постарался придать лицу злое и ледяное выражение, чтобы министра проняло.

— Генерала Кириллова? — изумился Лорис. — Но он опытный жандармский генерал, у него множество агентов…

— Ваш опытный генерал прошляпил врага прямо у себя под носом. Какими успехами он может похвалиться? Ключевое Делопроизводство, а толку как с козла молока. Вы же понимаете, что арест Клеточникова — не более чем счастливая случайность?

— Это результат работы столичной полиции, — не согласился со мной министр. — Она грамотно прошла по цепочке квартир-явок.

В чем тут особая грамотность, спорить не стал. Судейкин бы действовал совершенно иначе. И легко вышел бы на главарей. Но заострять на этом не стал. Ткнул в очевидное:

— Если бы предателя успели предупредить, ничего бы не случилось.

— Возможно, вы правы, Ваше Величество. Утром мы перехватили письмо, которое доставили на домашний адрес Клеточникова.

Он протянул мне записку.

Я прочел:

«Николай Васильевич. Мне Вас нужно видеть, да не знаю, когда Вас захватить дома. Вы знаете, что я гуляю перед обедом по Невскому (солнечная сторона) около 5 час. Не будете ли так добры завернуть на Невский в это время. 28 января 81».

Неожиданно. Подпись неразборчива. Но по всякому выходило, что я мог вчера встретить на Невском кого-то из главных народовольцев, когда поехал на Малую Садовую. До чего же тесно в столице! Нет, с поездками нужно заканчивать. Только воскресную оставить, чтобы не спугнуть раньше времени бомбистов. Место встречи изменить нельзя!

— Мы хотим выставить наблюдение на Невском. Вдруг опознаем кого-то по приметам.

— Не проще фотокарточки главных фигурантов агентам раздать?

— Это очень дорого.

Я скривился. Прав, Судейкин, прав. Хаотическое состояние сыскной службы налицо. Огромная империя, куча бездельников в форме — и какой-то пещерный уровень организации общественной безопасности. Недаром Георгий Порфирьевич хочет подтянуть своих агентов.

— На таком экономить нельзя, — непререкаемым тоном заключил я.

— Распоряжусь, — сдался министр.

Тут мне пришла в голову одна парадоксальная мысль.

Арест Клеточникова за месяц до рокового покушения на меня не только лишил народовольцев важнейшего разведчика и сделал их слепыми. Он еще и вывел из игры на время служебных расследований 3-е Делопроизводство Департамента полиции, имперский сыск, Фонтанку 16.

Осталось лишь Петербургское Секретное управление, на Гороховой. Действовало оно лихо, аресты шли один за другим, но покушение так и не было предотвращено. Это было сделано специально, или так вышло, недооценили Перовскую?

В любом случае, я уже изменил уравнение, включив в него Судейкина. Остается лишь ждать результатов. Хотя…

Срыв покушения не означает разгром всей организации. Нужна серьезная работа, причем одновременно по нескольким направлениям, чтобы не только обезглавить, но и сломать хребет всему террористическому подполью. Не одни лишь репрессии, аресты и высылки, но и битва за умы. Вот что было явно упущено Лорис-Меликовым и его сподвижниками.

— Каким боком связана с Достоевским история ареста Клеточникова? Мне сказали, что одна из явочных квартир находилась на одной лестничной клетке с местом жительства великого писателя.

Лорис неожиданно замялся, его глаза забегали. И не ответил на прямой вопрос, начал юлить.

— Вчера вечером, в восемь часов тридцать восемь минут, Фёдор Михайлович отошел в вечность.

— Не могло так случится, что аресты под дверью писателя спровоцировали приступ его болезни?

Михаил Тариэлович замахал руками:

— Что вы, что вы! Действовали со всей возможной деликатностью. В понятые его не звали, расспросов не учиняли…

Я прервал министра:

— Когда похороны? Как вы намерены использовать смерть писателя?

— Похороны завтра. Можно пенсию вдове назначить. Но использовать?

— Да, пенсию обязательно. Две тысячи рублей, не меньше. Но я о другом, о пропаганде.

— Не понимаю.

— Что ж тут понимать? Достоевский в 'Бесах'на всю Россию заклеймил заражение молодого поколения европейским атеизмом и социалистическими идеями, развращающую молодежь лесть либералов и деятельность негодяев нечаевского типа. У тебя есть люди, способные напомнить об этом нашим интеллектуалам?

Лорис с трудом справился с крайним изумлением и осторожно предложил:

— Может, Константин Леонтьев?

— Этот идиот? — я ткнул пальцем в свежую газету. — Человек пишет возмутительную чушь: «Теперь пора уже перестать придавать слову ДОНОС то уничижительное значение, которое приучил нас придавать ему либерализм». Откуда МВД его выкопало? Из какой помойки?

— Но им двигали благие побуждения.

— Тупость или желание надо всеми посмеяться — вот что им двигало.

— Да как же нужно писать?

— Подумаешь бином Ньютона!

Лорис меня не понял. Пришлось расшифровать.

— Проще пареной репы, так понятно? Нужна широкая пропагандистская кампания, цель которой разъяснить нашим доморощенным интеллектуалам, что терроризм — это не политическая борьба, а угроза общественной безопасности.

— Ваше Величество, но я лично через газеты именно это и сообщаю широкой публике. Например, в конце зимы попытался даже вступить в полемику с подпольщиками, написав про них: «Проповедуя свободу, они угрозами и подметными письмами вознамерились угнетать свободу тех, которые исполняют свои обязанности. Ратуя за принципы личной неприкосновенности, они не гнушаются прибегать к убийствам из-за угла».