Обратный отсчёт 1 (СИ), стр. 39

Но, конечно, самой колоритной фигурой был третий визитер, самый молодой. Георгий Порфирьевич Судейкин. Я его представлял совершенно иначе. Гений сыска и… почти двухметровый богатырь с бычьей шеей и широкой окладистой бородой — необычное сочетание. Его лицо располагало к общению, к доверительной беседе. Но я-то знал, какой он хитрован, какой мастер перевоплощений. Ему бы в театре работать — публика носила бы на руках. Но Судейкин выбрал другую стезю. И прошел по ней с высоко поднятой головой, чтобы погибнуть на боевом посту. Разное о нем говорили, не всегда приличное. Революционеры его боялись до дрожи, потому и оболгали. На него я возлагал самые большие надежды, и он первым ответил на мой вопрос насчет Дюма:

— «То, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказу и на благо государства».

— Именно так! — одобрительно кивнул я и снова озадачил своих гостей: — Хочу выдать вам нечто похожее. Для защиты моей жизни. Что скажете? Плеве, отвечай первым.

— Такого российская правоохранительная практика еще не знала…

Сообразительный. Сразу все понял. В обязанности прокурора входил в том числе надзор за законностью следствия по уголовным и политическим делам. Я предлагал встать над законом во имя высших государственных интересов. В кабинете повисла напряженная тишина.

— Поясню, чтобы вас не пугать, — на лице Судейкина тут же отразилось полное отрицание, его ничто не пугало. — В Петербурге действует глубоко законспирированная группа — исполнительный комитет «Народной воли», имеющий в своем распоряжении множество исполнителей. Это фанатики, поставившие своей целью физически меня уничтожить. Не считаясь ни с какими сопутствующими жертвами из числа простых обывателей. Счет уже идет на недели, а столичная полиция мышей не ловит. Я хочу нанести упреждающий удар. Силами своей тайной группы, никому кроме меня не подчиненной. И мне нужны люди, готовые на все. Понимающие, что в таком деле нет места нравственной брезгливости, чистоплюйству. Это война, а на войне все средства хороши. Что на это скажешь, Вячеслав Константинович?

У жандармских офицеров чуть пар из ушей не повалил, а непробиваемый Плеве открыто посмотрел мне в глаза.

— От меня требуется прокурорское прикрытие группы ликвидаторов?

Вот не ошибся в нем! Не человек, а арифмометр. Уже все просчитал.

— Не только! Мне нужны и твои таланты дознавателя, умение работать с подследственными. Говорят, в этом тебе нет равных.

— Лучше меня Добржинский. Именно он раскрутил Гольденберга. И он сейчас в Петербурге.

Это был честный ответ. И немного ломающий мои представления о Плеве, который, по моим понятиям, был прожженным карьеристом. Добржинский — человек мне неизвестный. Может, он действительно хорош, но мне нужен именно Вячеслав Константинович. Не даром же Александр III сделал его своим директором Департамента полиции.

Он понял меня, просчитал. Что сказать? Профи.

Николай II считал его беспринципным, человеком без идеалов. Но мнению Ники я совершенно не доверял. Вячеслав Константинович погиб, защищая империю — какая уж тут безыдейность?

Именно потому и хотел его продвинуть в министром МВД в 1894-м, а сейчас, в 1881-м, опереться на него для спасения своей жизни. И он меня не подвел.

— Ваше Величество! Обозначенная вами цель слишком важна, чтобы ломать голову над нравственной составляющей. Приказывайте!

— Приказывайте, государь! — тут же хором отозвались оба жандарма.

Это было немного неожиданно. Признаться, я до конца не понимал всей полноты этических принципов людей второй половины 19 века. Слишком много в них было интеллигентщины, каких-то отвлеченных мыслей о добре и зле, о допустимом и недопустимом. Достоевский этот момент широко отразил в своих книгах. Поэтому я допускал, что мои визитеры могут проявить колебания. А они оказались другими. Цельными и в меру циничными. С четкими пониманием, что они в первую очередь Стражи империи.

— Благодарю! Я этого не забуду, — с чувством глубокой признательности ответил я. — И еще. Если кто-то в вас бросит камень, обвинив, что действовали в личных интересах, в надежде на награды и продвижение по службе, грудью встану на вашу защиту. Так и знайте!

Троица украдкой переглянулась, и я поспешил выдать авансы, как бы противореча себе:

— Вячеслав Константинович, можешь в случае успеха в Петербурге смело рассчитывать на пост директора Департамента полиции. Когда победим «Народную волю», станешь товарищем министра внутренних дел, отвечающим за правоохранительный блок.

Плеве впервые изменила его хваленая выдержка. Дрогнула щека, глаза заблестели.

— Теперь ты, Судейкин. Свернешь за месяц голову столичной гидре подполья — получишь под свое начало всю агентурную работу в Империи. А следом мы создадим секретную полицию, которая будет действовать по особой инструкции. Ее и возглавишь.

Жандарм-богатырь недоверчиво поморщился, тряхнул бородой. Он, всего лишь помощник начальника киевской охранки, не поверил своим ушам. Так взлететь⁈

— Почему я? — вырвался у него вопрос.

— Не потянешь?

— Боязно. А еще вот что скажу: боятся начальники наши террористов. Запуганы. Когда мы взяли киевскую группу и этого упыря, Валериана Осинского, следствие шло ни шатко, ни валко. Стыдоба! Еле-еле до расстрельной команды дотянули мерзавца.

— Осинский был важнейшей фигурой среди террористов-социалистов, — подсказал Плеве. — Вашим указом ему заменили расстрел на виселицу.

— Больше ни вешать, ни расстреливать не будем, — отрезал я. — Ни к чему эти публичные казни. Только культ жертв создаем. Убивать при задержании, если оказывают вооруженное сопротивление. По-тихому давить в подворотнях, а еще лучше в кабаках, обставляя дело как бытовой конфликт. Тех, кто уцелеет при задержании, гноить в казематах. Пусть дохнут от цинги и туберкулеза, когда о них позабудут.

Ширинкин радостно оскалился, Плеве состроил индифферентное лицо, а Судейкин удивил.

— Ваше Величество! Зачем же так-то? Сгноить всегда успеем. Привыкли у нас сразу цапать. А ты сперва пусти филеров следом, связи установи, квартиры. Пойми, что за человек, где его слабость. И если есть возможность, то завербуй, сделай двойным агентом. И пусти обратно в их компашку. Чтобы изнутри их раскачать. Чтобы посеять недоверие. Они только на вид все из себя железные. Да только большинство деньги ценят больше своих идеалов. Или каторги боятся. Или клеветы. У каждого есть за что зацепиться.

Дерзкий, но четкий ответ. Я похлопал в ладоши.

— Молодец! Знал, что не подведешь. Но я сейчас говорил о головке организации. О тех, кто уже крест на себе поставил и жаждет венца мученика, жизнью своей не дорожа. Например, о Желябове. Это же чистой воды фанатик. Зачем нам давать ему трибуну на суде? Не проще в сточной канаве утопить? Или в публичном доме прирезать? Еще их девки. Эти еще хуже. Перовская — дочь экс-губернатора, родня из лучших имен Империи. Куда она полезла? Как с ней быть? Вешать? Позор на всю Европу! В сумасшедшем доме ей самое место — вот что скажу.

— Папенька начнет заступаться, — подсказал Плеве с видом заговорщика, принявшего правила игры нашего комплота против революции.

— А кто у нас сейчас папенька?

— Член Совета МВД.

— Даже так? — удивился я.

До чего нелюдоедские времена. Сразу вспоминаешь товарища Сталина, как слышишь о чем-то подобном. Интересно, этот Перовский так и дожил до смерти, получая сенаторскую или генеральскую пенсию? Не в мою смену! Мы с ним еще встретимся.

— Найду время пообщаться с этим родителем.

— Тогда уж и с графом Борисом Алексеевичем Перовским стоит потолковать, хоть он и дальний родственник. Он к вам вхож, государь, — напомнил Ширинкин.

— Евгений Никифорович! Ты будто догадался, что хочу тебе поручить. Томить не буду. И дальней награды обещать. Ты у нас сразу взлетишь. Хочу поручить тебе организацию охраны моей семьи и всех резиденций.

Моя ставка на Ширинкина понятна и проста: если он смог создать для Александра III толковую спецслужбу безопасности, то и для его отца постарается. Однако подполковник почему-то погрустнел.