Обратный отсчёт 1 (СИ), стр. 38

А еще Катя. Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться: у нее с Лорисом не просто дружба, а будто некий договор. Она ему явно подыгрывала. И что-то еще проскользнуло, неуловимое и неприятное. Словно на мгновение приоткрылась завеса какой-то тайны. Интересно, какой?

Оглянулся, будучи уже в дверях.

Девица Шебеко не спешила выполнять поручение своей патронессы. Стоя, беседовала с министром. Вернее внимала. Будто указания получала.

Я громко кашлянул. Варвара-Вава покраснела и отпрянула от Лориса. Подхватила юбки и умчалась. Михаил Тариэлович вежливо мне поклонился.

— Сашенька, не оставай, — поторопила меня Катя.

Мне было невдомек, к чему такая спешка. Все равно ведь детей ждать.

Так оно и оказалось. Но нисколько об этом не пожалел, ибо встретился с выдающейся личностью, Сергеем Львовичем Левицким, внебрачный сыном дипломата и сенатора Яковлева и кузеном Герцена, знакомого со всем Петербургом. С человеком, совершившим настоящий переворот в деле портретной фотографии, придумавшего, в частности, ретуширование. Этот пухлый старичок с седыми бакенбардам имел официальное звание «Фотограф их Императорских величеств», много лет снимал Романовых, зарабатывая на этом немалые деньги, и уже создал целую галерею моих изображений. Но сегодня нас ждало нечто необычное.

Левицкий ждал нас в огромной комнате, заставленной по стенам высокими шкафами красного дерева и столами, заваленными бумагами, планами, картами. Сквозь высокие окна зал заливал дневной свет. Тем не менее, на мой не особо искушенный взгляд, этого освещения не хватало. Я ожидал нечто вроде применения магниевой вспышки, однако все оказалось куда интереснее.

— Ваше Величество! — почтительно обратился ко мне мастер. — Как вы знаете, нам, фотографам, приходится создавать особые помещения для своих ателье — нечто вроде стеклянных павильонов. И все для того, чтобы максимально использовать дневной свет. Я же решился на эксперимент. Вот уже несколько лет пробую так и этак электрическое освещение, сотрудничая с нашим выдающимся ученым Яблочковым. И — вуаля! — мы можем сегодня провести съемку прямо во Дворце, а не в моем ателье на Невском.

Он указал нам на уже расставленные приборы, над которыми колдовал его сын Лев. Помимо фотокамеры на большой треноге на полу, напротив большого кресла около шкафа с резными колоннами, стояли высокие держатели со стеклянными колпаками, соединенные проводами со странным устройством.

— Это Граммова машина, — пояснил Сергей Львович. — Вырабатывает электрический ток. Не станут утомлять вас техническими подробностями, они не существенны. Главное то, что мы сейчас используем два вида освещения — дневное и от угольных свечей. В соединении двух светов мы найдем критериум художественного освещения. Это новое применение электрического света еще составляет новость, которая по своей простоте и практичности будет скоро принята фотографами всего мира.

Левицкий говорил на прекрасном французском, с парижским акцентом. Он много лет провел в столице Франции и, видимо, там заразился тягой к экспериментаторству. Но одновременно остался русским патриотом.

— В лампах, которые вы видите, помещены свечи из искусственных углей. Эти наши угли, российские, — с гордостью пояснил фотограф. — Парижские требуют выдержки в 100, а эти всего в 15 секунд! Так что долго вас мучить не буду. И мне не придется применять фиксирующую подпорку для вашей венценосной головы, государь.

— Отличная новость, — одобрил я.

— Пожалуйте в кресло, его мы повернем под небольшим углом. Екатерина Михайловна встанет за спинкой, детей поставим справа и слева…

Левицкий занялся нашей расстановкой, не переставая сыпать словами:

— Ваше Величество! Ногу на ногу, позу посвободнее. Отлично… Ваша светлость, вы ручкой левой обопритесь на спинку кресла. Вот так! Где же дети?

Вава привела Георгия, одетого, как и утром, в черкеску, и дочку Олю в белой блузке. Я с удовольствием чмокнул ее в щеку, отметив, что у нее и у сына носы пошли в Романовскую породу, а не в Дологоруковскую.

Левицкий тут же пристроил на нужные места детей, удивительно тонко соединив нас в одну группу: Катя, стоя за креслом и опираясь левой рукой на мое кресло, положила правую на плечо сыну; он просунул свою мне под локоть руки, лежащей на подлокотнике; я, в свою очередь, обнял свободной рукой Олю; девочка крепко ухватилась за мою ладонь.

— Восхитительно! — воскликнул Сергей Львович. — Теперь поиграем со светом. Сынок, ты готов?

— Да, отец!

— Тогда пробуем. Сразу предупреждаю: сейчас в лампах вспыхнут яркие искры, будет шумно и дымно. Не пугайтесь, всё под контролем. Готовы? Внимание! Начали!

Он махнул рукой Льву. Тот закрутил ручку динамо-машины. Вспыхнул резкий и очень яркий свет. Дети вскрикнули, я дернул головой, лишь Катя сохранила спокойствие и неподвижность.

— Увы, мы пока бессильны достичь нужного результата без этих театральных эффектов, — успокаивал нас мастер, одновременно немного передвигая лампы. — Чувствую себя шаманом.

Гога рассмеялся:

— Вы больше похожи на колдуна.

Мы поддержали его скромными смешками. Левицкий не обиделся.

— Не стану спорить, юный князь. Без толики колдовства в нашем деле никак. Позволю себе напомнить всем о важности сохранять неподвижность. И не моргать. Сейчас мы попробуем сделать первую фотографию. Лев, готов?

— Готов!

— Замерли!

Снова шум, треск, копоть, искры. Затем вспышка голубого пламени.

Левицкий открыл затвор камеры, напряженно следя за стабильностью возникшей вольтовой дуги.

Я отчаянно пытался не моргнуть и не пучить глаза. Мечтал лишь об одном — чтобы все поскорее закончилось. Ведь меня ждала встреча с группой, от которой будет зависеть, смогу ли я уцелеть под ударами народовольцев. Свет резал глаза, а я все гадал: согласятся ли прокурор и жандармские офицеры позабыть о законе, которому они присягали служить?

Глава 16

Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. В моем случае за этой шутливой формулой скрывалась целая программа действий.

Казалось бы, что трудного в том, чтобы защитить свою жизнь, если знаешь и место будущего преступления, и его исполнителей? А вы попробуйте их найти в огромном городе. Это совсем не так просто, а еще труднее — заранее их обезвредить. Вместе с толпой потенциальных союзников. Счет которым доходит до нескольких сотен. Это сложнейшая операция. Особенно с учетом весьма лояльного отношения к подполью со стороны городских обывателей.

— Господа, вы читали «Трех мушкетеров»? — спросил я троицу визитеров, когда они замерли в моем кабинете, после того как раскланялись. — Помните, что было написано в спасительной для Миледи записке Ришелье?

Старший по чину, фон Плеве чувствовал себя чуть свободнее жандармских офицеров. Невозмутимый, холодный, вырабатывающий в себе внешность государственного человека, он старался держаться с достоинством и не показывать волнения. Тем более ему проще остальных, он уже не первый раз у меня на докладе. Его спокойные карие глаза отражали лишь легкое любопытство на грани отстраненной созерцательности.

Подполковник Ширинкин выглядел его антиподом. Сухопарый, с энергичным взором, он походил на сжатую пружину. Этакий волкодав, готовый идти по следу до конца. В нем сразу чувствовался служака до мозга костей. Мне было приятно смотреть на его молодую версию — в 1894-м Ширинкин уже заматерел, набрал веса и генеральской вальяжности. А сейчас, в самом начале славного пути, в нем еще играла кровь казачья, молодецкая, что неудивительно — он и был родом из Ново-Хоперского уезда.