Обратный отсчёт 1 (СИ), стр. 36

Глава 15

Папка с докладом Лорис-Меликова полетела на пол.

Я отбросил ее с таким раздражением, словно в руки попался не судьбоносный документ, а грязный пасквиль, от которого волосы дыбом и горечь во рту.

Отчего все так возбудились? Какая конституция? Ничего близкого в докладе не содержалось. Тяжеловесный слог документа, через который мне пришлось прорубаться, как через джунгли с мачете, — это половина беды. Куда хуже блеклая мертвенность изложенных идей, помноженная на страх перед реакцией высшей бюрократии на любые перемены. И на боязнь быть заподозренным в посягательстве на принципы самодержавия.

Лорис-Меликов предлагал всего лишь экспертные советы, если пользоваться привычными мне терминами. Никаких прав эти советы, названные в докладе «подготовительными комиссиями», не имели. Лишь выработка рекомендаций. Далее их должны были рассмотреть на заседаниях «общей комиссии», составленной из наиболее авторитетных членов «подготовительных». Принимать или не принимать эти «рекомендации» — на усмотрение царя. Захочет — одобрит, не захочет — «проект» полетит в корзину.

В чем здесь крамола, мне, человеку XXI века, было совершенно непонятно. Разве что в самой идее привлечь общественных представителей к предварительной разработке новых реформ. И не по указке начальства, а через выборы — в губернских земствах и крупных городах. Так это посягательство не на права императора как на высшую законодательную инстанцию, а на монополию карьерной бюрократии. Если все так, то стоит задуматься, во что же выродилось российское самодержавие — в диктатуру чиновничества?

Уверен, что наибольшее сопротивление вызовет идея назначать самых достойных в Государственный Совет. Туда попадали за выслугу лет и за особые отличия перед царем и отечеством. А тут какие-то выбранные обществом персоны…

Я с кряхтением встал с кровати. Видимо, нервное напряжение вдарило по телу, отозвалось в мышцах. Затекли поясница и шея. Пришлось немного повращать корпус, покрутить головой, чтобы разогнать кровь. Эту ерунду, конечно, не сравнить с теми проблемами, что я терпел в предыдущем теле. Однако о любом организме надо заботиться. Особенно если в нынешнем я решил задержаться подольше. Надо будет подыскать хорошего массажиста.

Подошел к окну.

За снежной завесой тусклой золотой точкой проглядывал кораблик на Адмиралтейской игле. Знакомый до мелочей сквер с фонтаном перед Дворцовым проездом отсутствовал. Вместо него я видел большой пустой плац, по которому ветер с Невы гнал поземку. Депрессивный вид, в унисон с моими мыслями.

Первое радостное возбуждение от здорового тела и простых человеческих радостей сдуло, как снег с облучка. Порадовала лишь пролетевшая в сторону моста нарядная тройка с ярко раскрашенным открытым экипажем на полозьях.

Мне безумно захотелось также прокатиться на санях — чтобы метель в лицо, а в ушах свист ветра и колокольцев малиновый звон. Какая русская душа устоит?

Но пока не судьба. Мой удел — мышкой сидеть за толстыми стенами и молиться, чтобы охрана не сплоховала. На мгновение меня накрыл приступ печали. Что за горький удел выпал на мою долю? То арестант в Ипатьевском доме, то прикованный к постели умирающий, а теперь — добровольный затворник…

Тяжело вздохнув, я отвернулся от окна. Вернулся в альков. Подобрал с ковра папку. Перенес ее на стол. Усевшись в кресло, снова открыл доклад и, вооружившись карандашом, принялся работать.

Подчеркивал непонятные места, ставил, где нужно, знак вопроса (и первым напротив пункта о Госсовете), но пометок избегал. Мне не нравился весь доклад в целом.

Настоящий Александр якобы воскликнул, услышав предложения Лорис-Меликова: «Да это же Генеральные штаты!».

Чушь собачья! Французские генеральные штаты собирались прежде всего для принятия бюджета. Об этом в докладе ни слова.

«Комиссии» — административно-хозяйственная и финансовая — должны были, по мысли МВД, обсуждать реформу местного самоуправления, законопроекты о крестьянстве, податной вопрос, паспортную систему и прочее, что предложит министр финансов. Одним словом, ничего принципиально судьбоносного. И вот на тебе — зародыш конституции, от чего министр открещивался самым категорическим образом: «для России немыслима никакая организация народного представительства в формах, заимствованных с Запада; формы эти не только чужды русскому народу, но могли бы даже поколебать все основные его политические воззрения и внести в них полную смуту, последствия коей трудно и предвидеть».

Может, врет? Юлит?

Что ж, попробую прояснить позиции за завтраком.

Он начался ровно в 13−00.

Первая часть состояла из фуршета. В нем приняли участие только мужчины — я, Лорис-Меликов и приглашенный к столу дежурный флигель-адъютант.

Дамы — княгиня Юрьевская и ее компаньонка мадемуазель Варвара Игнатьевна Шебеко — к закускам не притронулись и терпеливо ждали мужчин, болтая о своем, о девичьем.

Варвара — или, как мы называли ее в своем кругу, Вава — считалась общим другом семьи. Она стала крестной наших детей, присутствовала в числе немногих при венчании Александра II и Долгоруковой. Ясное дело, что без протекции Кати шансов попасть в Зимний у Вавы не было никаких. Родственница по жене брата, она ловко воспользовалась открывшейся возможностью и вскоре стала для Кати незаменимой.

Под ногами вертелся еще один член семьи — мой пес, здоровенный ньюфаундленд по кличке Милорд, нахально выпрашивающий подачки. Самый первый Милорд, черный английский сеттер, покоился на кладбище в Царском селе, умерев от тоски по хозяину, уехавшему на выставку в Париж. Александр так был к нему привязан, что всех своих собак после сеттера называл Милордом и старался с ними не расставаться. Этот ньюф даже побывал на русско-турецкой войне.

На столах у одной стены стояли мармиты с блюдами, их подогревали спиртовые горелки. У другой стены на больших серебряных подносах были разложены многочисленные закуски — холодные и горячие. Икра, балыки, селедка, канапе, холодная осетрина с хреном, драгомировская каша. Последняя меня особо поразила — этакий купол из слоев грибов и гречневой каши, политый сверху грибным же соусом на сливках. Еще и горячая ветчина, и сосиски в томате. Похоже, не так уж был строг настоящий Александр в религиозных запретах.

Каждый присутствующий накладывал себе закуски самостоятельно. И сам себе наливал по желанию вино или водку. Я выпил рюмку «смирновской», смел несколько канапе, отдал должное драгомировской каше. Хороша!

Утолив первый голод, уселись за стол, сервированный красивым фарфором, серебром и хрусталем. Начались перемены горячих блюд, подаваемых официантами. Всего их было пять. Гороховый суп-пюре, сочный пирог с рыбой и визигой, стерлядь «кольчиком», томленая в шампанском, лимонах и травах, ячменная каша, овощи на тарелках в форме четверти луны.

Я наворачивал за милую душу. Катя зыркала на меня с удивлением — Александр всегда был очень умерен в еде. Что ж поделать, ничего с собой поделать не мог. Соскучился по нормальной пище.

Все было вкусно, кроме соуса, поданного к пирогу. Его явно испортил разогрев на горелке.

Память Александра подсказала мне странную деталь. Он не любил завтракать в одной и той же столовой, и поэтому блюда, вместо того, чтобы подавать прямо с кухни, заранее приносили в выбранную для приема пищи комнату и грели в ущерб качеству. Видите ли, бегать с тарелками лакеям далеко. Пожалуй, нужно прекратить эту чехарду и поговорить с Сашей Адлербергом. Он министр двора, кухня — его епархия. Пусть приструнит команду поваров и официантов, много воли себе взяли.

За едой было не принято говорить о делах, потому я подождал когда добрались до фруктов, и лишь тогда завел разговор по поводу доклада. Лорис-Меликов тем временем сменил кислое выражение лица, с которым покинул мой кабинет, на добродушно-сибаритское.

— В чем цель предлагаемых изменений, если двумя словами? — доброжелательно осведомился я у министра.