Обратный отсчёт 1 (СИ), стр. 35

— Ходят разговоры, что вы желаете сделать своим наследником князя Георгия.

— Что за чушь? Это ни в какие ворота не лезет!

— И тем не менее. Даже ваш указ от 5 декабря прошлого года не унял злые языки.

Я хмыкнул. В этом указе специально была помещена ссылка на 14 статью Основных Государственных законов, которая гласила: «Дети, происшедшие от брачного союза лица императорской фамилии с лицом, не имеющим соответственного достоинства, на наследование престола права не имеют». Александр не стал делать акцент на том, что его дети от Юрьевской, в том числе Георгий, были рождены в то время, когда он был женат на другой женщине. То есть были классическими бастардами царской крови. Это и так было всем понятно.

— То есть они не угомонились?

Под этими «они» подразумевалось петербургское сановное «болото», и Лорис-Меликов меня понял.

— Увы, нет. Более того, перехвачена переписка обер-прокурора Победоносцева с фрейлиной Тютчевой. С бывшей фрейлиной, — уточнил.

— И что пишут? — спросил я почти насмешливо.

— Константин Петрович изволил нелицеприятно отозваться о заключенном браке, обозвал его беззаконным. Дословно он выразился так, цитирую по памяти: «Творец этого положения, по-видимому, утратил уже способность сознавать всю его безнравственность, ложь и безобразие. Ему, вероятно, кажется легко свести в одном гнезде и законную свою семью, и незаконную».

— Даже так? — нахмурился я. — А что Тютчева?

— Ее ответ из Москвы был еще более наглым. Она написала, что ушла из Дворца, чтобы не надавать пощечин ее светлости. Ее возмущает в частности, что княгиня Юрьевская ведет себя с вами именно как жена с мужем, да еще в присутствии посторонних, чего никогда не позволяла себе императрица Мария Александровна.

— Интересно девки пляшут… — я оборвал себя на полуслове, сообразив, что поговорка совсем из другой эпохи. — Тютчева дура, да бог ей судья. А вот Победоносцев — это уже другой коленкор.

— Увы, государь, перлюстрированная частная переписка не сможет стать уликой в суде. Нечем нам прихватить за жабры этого фарисея. Хотя на лицо оскорбление августейшего монарха.

Мне тут же все стало ясно.

Лорис-Меликов, сознавая, что Победоносцев грудью встанет против эмвэдешного проекта либеральных реформ, сейчас закручивает интригу, чтобы свалить противника. Хочет его дискредитировать, вызвав во мне ярость.

— Что ж ты, Михаил Тариэлович, своими руками лисицу в курятник запустил? — намекнул я на ключевую роль Лорис-Меликова в назначении Победоносцева обер-прокурором Синода.

Более того, он еще и ввел его в состав Верховной Распорядительной комиссии, в этот орган кратковременной диктатуры, просуществовавший полгода после теракта Халтурина, напугавшего всех до колик. Хотел потрафить Цесаревичу, чьим учителем был Победоносцев, а получил самого опасного противника. На всякого хитреца довольно простоты — это как раз про Лориса-Меликова.

Он потупился после моих слов, не зная, что ответить.

— Вот здесь, — я похлопал рукой по папке, — спрятана бомба. Способная поставить на уши весь реакционный лагерь. Параллельно высший свет, весьма влиятельные персоны и их жены, возмущены подробностями моей частной жизни. Как ты считаешь, не может так статься, что петербургская камарилья сольется в объятьях с террористами?

— В объятьях? Немыслимо! — граф не выдержал, сунул руку в карман форменных брюк, вытащил платок и протер лоб. — Сама мысль о таком союзе кажется мне противоестественной.

Эх, Лорис, Лорис! Вроде умным себя считаешь, а не понял главного. Твоя реформа, то есть шаг к конституции, одинаково неприемлема и для крайне правых, и для крайне левых. Для последних — особенно! Дадим зачатки парламентаризма, и опора революционного подполья посыплется, как песчаная горка. Что касается наших консерваторов, то они панически боятся лишиться своего места на вершине власти. Их вопли насчет моей супруги — не более чем отражение страха больших перемен. Но говорить об этом пока погожу, сперва почитаю, что ты накалякал в своем докладе.

— Я не утверждаю, что сильные мира сего начнут пихать в руки террористов револьверы и бомбы, — сказал я. — Все проще. Преступление бездействием — такое допускаешь?

— Но я же хозяин в МВД! И самый ваш верный слуга! — возопил Лорис-Меликов, снова теряя над собой контроль.

— Так уверен в своих подчиненных? — прищурившись, спросил я.

— Почти, — честно признался Лорис. — Моя правая рука, генерал Черевин, человек, близкий к Цесаревичу.

Прозвучавшее было близко к клятвопреступлению. Наследнику престола присягали точно также, как императору. В словах министра можно было прочесть намек, что реакционный лагерь сплачивается вокруг Александра Александровича. Против меня, царствующего монарха.

Что, впрочем, так и есть, как показали будущие события, после смерти Александра.

А кто виноват?

Лорис-Меликов собственной персоной! Пытался угодить и вашим, и нашим. Именно по его настоянию мой старший сын уже участвовал в политической жизни страны. И готовился. Вынашивал планы все перекрутить.

Не просчитал его Михаил Тариэлович. Слишком зазвездился. Очень ему хотелось нравится наследнику, подвел его кавказский менталитет. Или самонадеянность.

Но Лорис прав в одном. Черевин — креатура Цесаревича. Как ни пытался его расколоть в 1894-м, он ни намеком не дал мне понять, что имел какое-то отношение к покушению 1-го марта. Что отнюдь не означает, что такого не было. Все крайне подозрительно.

Снова развилка. Доклад можно положить под сукно. Можно и княгиню Юрьевскую вывести из-под огня общественной критики, на время убрав с авансцены, то бишь из Зимнего дворца. Но это все полумеры. Не этого хочу.

Нужно провести чистку правого лагеря, этих замшелых пней, никак не желавших понять, что николаевские времена давно прошли. Их неприятие социального прогресса превратились в оковы на ногах страны, готовой к рывку. Пусть высунутся, пусть покажут свое гнусное мурло. Сколько их? Несколько тысяч неприкасаемых? Я вам покажу неприкосновенность…

Я почувствовал, что меня занесло. Чтобы успокоиться, начал изучать предметы на столе, и взгляд замер на странной серебряной фигурке маленькой птички с несоразмерно длинным клювом. Эта-то здесь зачем?

Память Александра преподнесла неожиданный ответ. С помощью этого клюва распрямлялся заточенный конец птичьего пера для письма. Вот же анахронизм! Ведь в богатом чернильном приборе присутствуют нормальные ручки-самописки. Но нет, прогресс прогрессом, а до сих пор принято важнейшие документы подписывать именно гусиным пером.

Символично! Россия словно оказалась на перепутье, решала, каким пером писать свою историю — старым или новым. Куда ей двинуться — топтаться на месте или, вооружившись плодами современного прогресса, рвануть вперед. Мне стало интересно, какой конкретно план предложил Лорис-Меликов. Взгляд уперся в папку.

— Михаил Тариэлович!

— Слушаю!

— Ступай и обеспечь мне явку названных лиц. А я пока почитаю, что вы там напридумывали.

Министр поднялся, тщетно пытаясь скрыть свое разочарование. Не такого он от меня ждал. И две его «гранаты», заброшенные против Победоносцева и Черевина, не сработали. И с докладом все непонятно.

— Не прощаемся, — обнадежил его.

Дождался ухода министра, взял папку в руки и понял, что нужно прилечь. Устал. Немного вымотал меня этот разговор.

Узкая постель, спрятанная за колоннами в алькове. Не на ней ли настоящий Александр отдал богу душу в страшных муках?

«Наплевать!» — одернул себя. — Все это игра воображения. Не будет никакой смерти на этой кровати из-за страшных ран. Все порешаем'.

С этой мыслью я решительно завалился на койку, застонавшую под моим весом.

И столь же решительно раскрыл папку. Как судья перед оглашением приговора.