Обратный отсчёт 1 (СИ), стр. 32

— Гога! Гога!

Дверь в спальню распахнулась, и в комнату ворвался маленький мальчишка в темно-синей черкеске. Даже с маленьким кинжалом. Пацан лет десяти, если не меньше. Очень шустрый. Он сразу сиганул в нашу постель, взгромоздился на меня и ухватил за бакенбарды.

— Гога! — строго окликнула его Катя. — Твой отец — император!

«Сын, Георгий», — догадался я.

В памяти Александра тут же нашлось объяснение этой сцены. Старшие сыновья выросли в полной изоляции от родителей и в строгости, общение с ними сводилось к кратковременным взаимным визитам, и царю не удалось в полной мере вкусить всех радостей отцовства. В новой семье все строилось на иных началах. Включая вот такие обнимашки и игры.

— Не ругайся, — я мужественно терпел трепку. — Ему простительна такая очаровательная фамильярность. Узнаю в нем себя, он в точности, как я сам в детстве.

Кажется, с ответом угадал. Княгиня победно засмеялась. Ловкая, однако, дамочка. Немного секса, давление и тут же, чтобы не перестараться, призыв сына, чтобы разрядить обстановку. Или чтобы нанести новый удар?

— Гога, поздоровался с отцом и хватит. У него важная встреча. Вашей с сестрами прогулки по залам дворца сегодня не будет.

Я удивленно посмотрел на жену.

— Ты забыл? — заметив мою реакцию, она многозначительно вздернула брови. — Лорис-Меликов. Важный доклад. Мы же вчера говорили.

В ее тоне мне послышалось нечто большее, чем выполнение добровольно взятых на себя обязательств секретаря. Протекция? Она покровительствует всесильному министру внутренних дел, вчерашнему диктатору, а сегодня — по сути премьер-министру? Ловкий армянин, если все так. Проныра.

— Ты задержался дольше обычного в моей спальне, — она немного запунцовела. — Уже десятый час. Я прикажу, пока ты одеваешься, подать тебе завтрак в кабинет. Сэндвичи, как ты любишь. Сказать, чтобы икры принесли?

Сэндвичи? Икра? Рот наполнился слюной. Я так давно не чувствовал вкуса еды, что почти задрожал от предвкушения.

— Икра обязательно. И холодной севрюжины с хреном! — улыбнулся я и столкнулся со слегка удивленным взглядом.

Плевать! Я бы и пива выпил. Безумно захотелось пенного. Прямо с утра. Уже забыл, каково оно на вкус. Настоящий Александр употреблял не больше бокала, и то в обед, а не на завтрак. Так что ничего слишком уж необычного, кроме времени. Но об этом попрошу Степана.

Аккуратно снял с себя ребенка. Встал. Чмокнул в щечку дусю и уверенным шагом направился к двери, за которой прятался лифт в гардеробную. Можно было воспользоваться винтовой лестницей, соединяющей третий и второй этажи, и спуститься прямо в кабинет, но не расхаживать же по Зимнему в ночной рубашке.

Степан меня уже ждал. В длинной узкой комнате со сплошными стенами из шкафов справа и слева. На простой открытой вешалке висело несколько николаевских шинелей с пелеринами. А в шкафах — почти одни мундиры. Александр, настоящий мундироман, боготворил военную форму, дома, в России, носил только ее, цивильное же позволял себе за границей.

Сквозь высокое арочное окно струился зимний солнечный свет. В его лучах на фоне внутреннего двора Зимнего неторопливо плавали пылинки. Степан взбивал пену в тазике. Опасная бритва уже была подготовлена.

Ни слова не говоря, я уселся в кресло. Откинул немного голову назад. Закрыл глаза. По подбородку скользнула мягкая кисточка. Потом пришел черед бритвы. Слуга сопел и старался. Мешать ему не стоило, чревато порезами.

Когда он закончил и вытер мне лицо, последовал вопрос:

— Какой мундир?

— Синюю венгерку, — тут же ответил я домашней заготовкой от дуси.

Подтягин не удивился и сноровисто начал наряжать меня в повседневный мундир лейб-гвардии гусарского Его величества полка. Не столь нарядный и дорогой, как строевой доломан с филиграновыми шнурами. Но тоже не дешевый.

Все эти нюансы я подчерпнул из наконец-то окончательно проснувшейся блестящей памяти Александра II. Она хранила множество мелочей военной экипировки, амуниции, вплоть до несущественных деталей формы. Не самая нужная информация, как по мне, избыточная. Зачем, к примеру, мне знать, точное место ношения лядунки с револьверными пулями, положенной по традиции гусарам?

Справедливости ради, мундир смотрелся на нем, то есть на мне, безупречно. Я с удовольствием осмотрел себя в большом ростовом зеркале. Поправил золотой свитский аксельбант. И попытался придать лицу торжественно-величественный вид. Получилось не очень. С возрастом черты лица царя приобрели вялость, малую выразительность, а напыщенный вид никак не назовешь одухотворенным.

— Степан, принеси мне в кабинет бутылку пива.

Слуга тихо крякнул, но ничего не сказал.

Я покинул гардеробную. Вышел в Темный коридор, освещенный светом газовых рожков. Дежуривший гвардеец в форме дворцового гренадера, в огромной меховой шапке при виде меня вытянулся, щелкнул каблуками, взял на караул, вздернув винтовку «на плечо».

Дошел до дверей кабинета. Распахнул дверь, сделал шаг в комнату. И замер от восторга.

Это помещение я знал хорошо. Вернее то, во что оно превратилось позже, при советской власти. В практически безликое, с голыми колоннами. Правда, с оригинальной стеклянной люстрой и элементами зеленого с золотом орнамента на потолке. Такой ее видел раньше. Теперь же…

Теплый, уютный кабинет, очень домашний, вплоть до узкой кровати с высокими изголовьем и изножьем, в алькове за колоннами, драпированными тяжелыми темно-зелеными портьерами. Такого же цвета были шторы на окнах и ковер на полу. И множество портретов, больших и маленьких — на стенах, дверях, даже на столе.

Один из них принадлежал покойной жене, Марии Александровне. Она, казалось, смотрела с легкой грустью и укоризной. Заслуженной.

Но Александр с ее чувствами не считался. Поселил над ее комнатами фаворитку, и ей пришлось слушать топот ножек чужих детей от собственного мужа.

И к Кате с детьми он первым делом побежал, когда год назад Степан Халтурин взорвал в подвале пуд динамита. Императрица уже была неизлечимо больна, а на первом этаже кричали раненые солдаты-финляндцы, ведь взрыв случился именно под кордегардией. Тогда погибли одиннадцать человек. Но император понесся на третий этаж и пропадал там несколько часов…

Мысли о не самом достойном поведении царя вытеснил вид подноса с бутербродами. Увы, без мяса — сегодня же среда, а по средам и пятницам даже в мясоед положено избегать скоромной пищи. Но и с семгой отлично пошло, я наслаждался возвращением вкуса.

А когда Степан принес бутылку пива, когда налил и на тонких стенках стеклянного сосуда выступили капельки, а пышная пена оседлала бокал… Я с трудом удержался, чтобы не выпить все залпом прямо при слуге.

Сдержался.

И выпил не торопясь, наслаждаясь каждым глотком, когда Подтягин ушел. «Баварское» от Калинкинского пивоваренного и медоваренного товарищества, поставщика Императорского двора. Очень достойное, на мой взгляд.

Утолив голод и допив пиво, изучил бумаги на столе. И сразу на глаза попался конверт с письмом на имя цесаревича. Открыл.

«Саша! Государственные процентные бумаги, опись которых при сем прилагается, помещенные от моего имени министром двора в Государственный банк 5 сентября 1880 года, в сумме три миллиона триста две тысячи девятьсот семьдесят рублей, есть собственность моей жены, Ее светлости, светлейшей княгини Екатерины Михайловны Юрьевской, урожденной Долгорукой, и наших детей. Ей одной я даю право распоряжаться этим капиталом при моей жизни и после моей смерти. Александр. Ливадия, 11 сентября 1880 года».

Этот документ мне о многом сказал. Не только о всепоглощающей любви и заботе о новой жене и ее детях. Но и о том, что настоящий Александр жил в постоянном предвосхищении смерти.

Его память хранила и недоумение от того, зачем на него начали покушаться с таким упорством. На него — того, кто открыл двери всем тем юношам и девушкам, которые составили партию революционеров.