Обратный отсчёт 1 (СИ), стр. 31

Любопытно, кто же эта молодая дама… Фаворитка? Явно же не жена. Или…

Додумать не успел. Женщина, делившая со мной постель, проснулась. Она распахнула голубые глаза, лучащиеся любовью.

— Мунечка, ты проснулся? — с легкой хрипотцой спросила она, отводя от лица прядку волос.

Доступ к памяти Александра еще не открылся. Я слегка запаниковал, не понимая, как себя вести. Попытался повторить трюк, который помог в случае с Минни. Постарался подумать о неизвестной женщине с любовью и нежностью. Не получилось. Ни думать, ни вызвать в себе ощущение желания. Слишком мало информации.

— Какой сегодня день? — выдавил вопрос незнакомым голосом с легкой картавостью.

— Среда, — последовал ответ на французском.

— А число?

— Двадцать восьмое, — в ответе слышалось удивление. — Январь, — уточнила женщина и потянулась, чтобы меня поцеловать.

Я вздрогнул. Чуть отстранился.

Лицо незнакомки приняло немного глупое выражение. Тонкие губы обиженно поджались.

— Ты разлюбил свою Дусю?

Ее рука решительно скользнула под одеяло и устремилась к моему паху.

Тело отреагировало на это движение с неожиданной страстью. И память Александра начала приоткрываться. Женщина победно засмеялась, а я замер в легком обалдении — слишком все оказалось неожиданным.

Катя. Екатерина Михайловна Долгорукова. Давняя любовница, а с прошлого года морганатическая жена императора и светлейшая княгиня Юрьевская. Или дуся, как любил называть ее Александр Николаевич. Именно так, с маленькой буквы.

О, какие глубины мне открылись в отношениях этой парочки!

Император был влюблен без памяти. Пылал страстью, как юнец. Несмотря на разницу в возрасте. Несмотря на то, что этот роман длился долгие годы и принес четырех детей, один из которых умер. Царь не охладел ни через полгода, ни через долгие четырнадцать лет. Незатухающий вулкан чувств!

Он всегда хотел эту женщину. Настолько, что готов был уступать ей во всем. Настолько, что совершил святотатство и, наплевав на все, прервал недолгий траур по почившей жене, тайно сочетался с Катей браком. Настолько, что очень быстро перестал хранить секрет этого мезальянса, принялся знакомить с ней семью, ближайших сановников, конвой и слуг, а теперь и двор. Наплевав с высокой колокольни на ярость сыновей и их жен, на злую молву петербургского света, на осуждение европейских монархов.

Все могут короли, но только не жениться по любви? Три раза ха-ха! Так и объяснил своему другу графу Адельбергу, пытавшемуся не допустить этого брака.

Признаться, я моментально переоценил личность Александра Освободителя. Про него говорили, что он слабый монарх, что легко поддавался влияниям. Возможно, внешне все так и выглядело, но не в случае с дусей.

И возможно, не только с ней. Взять то же освобождение крестьян. Был бы он на самом деле слаб, смог бы продавить столь неотложное, необходимое, но столь же невозможное дело, с точки зрения опоры самодержавия, дворянства? Продавил. И не только это. Многое. То, что получило название «великие реформы».

Так, стоп! Отвлекся я.

Итак, сегодня 28 января. Я в Зимнем дворце. Год пока не уточнил, но наверняка одна тысяча восемьсот восемьдесят первый. И наверняка у меня снова в запасе только месяц.

До 1-го марта, до страшного дня покушения, остается ровно тридцать дней и…

Додумать я не успел. Катя вознамерилась мною овладеть и действовала более чем решительно. И мое тело на этот раз с пылом отозвалось. И не только потому, что оно принадлежало Александру, мужчине с горячим темпераментом, не взирая на возраст. А потому, что я и сам не камень. Как давно у меня не было женщины!

Сплетение горячих тел. Ласки рук, ускоряющиеся, бесстыдные. Жаркое дыхание. Стоны. Пот на лбу. Учащенное дыхание…

Я отвалился от Кати, ощущая, как пульсирует каждая клеточка тела. И чувствуя прилив нежности к этой женщине, подарившей мне свое тело, великолепно сохранившееся после четырех родов. И легкую неловкость, ибо дар этот был предназначен не совсем мне.

— Когда ты добьешься, наконец, от князя Голицына отправки специалиста в Москву? — вдруг спокойно спросила раскрасневшаяся жена.

О чем она?

Я покопался в памяти Александра и тут же получил ответ.

Речь шла немного-немало о поисках в московских архивах информации о коронации императрицы Екатерины I.

Катя, недавно ставшая княгиней Юрьевской, желала пойти по уже проторенному пути, воспользовавшись прецедентом венчания на царство простой прачки или кем там была последняя жена Петра I. Ее не смущало, что за полтора века процедуры усложнились, формализовались до последней запятой. Ее довод был простым как яйцо: император всероссийский есть самодержавный монарх, обладающий неограниченной властью, а значит, его личные распоряжения главнее действующих законов.

— Катя… — начал я, но был сразу прерван. Решительно.

— Сколько на воскресных семейных обедах мне придется сидеть между князем Ольденбургским и герцогом Лейхтенбергским, а не рядом с тобой как законной жене?

— Эээ…

— Ты обещал! — дуся приподнялась в постели и подбоченилась, на лицо опустилась капризная маска.

— В ближайшее воскресенье ты сядешь рядом, — попытался выкрутиться, плохо понимая все последствия такого шага.

— Этого мало! — отрезала Катя. — Что с поисками в архивах?

Похоже, она считала, что я полностью в ее руках. Император-каблук — в этом было что-то неслыханное.

Я почувствовал, что его это мучило: не только мнение близких о его жалкой роли, но и резкое неприятие семьей скороспелого морганатического брака, предательства памяти первой жены. И одновременно он все прощал своей дусе, называл ее шалуньей. Она и вправду многое сделала, чтобы царю, имевшему сотни слуг-бездельников, жилось комфортнее и легче. И Александр II это очень ценил — обычную женскую заботу. Теплая грелка, смена походной кровати в кабинете на более удобную, вовремя поданное лекарство от астмы, закрытая форточка, чтобы не просквозило, — все это его наполняло тихой радостью. Непривычной, но столь желанной в его-то годы, когда особенно начинаешь ценить такие житейские знаки внимания. Никто другой этого не понимал. Даже вопросом таким не задавался.

— Тертий Иванович Филиппов, товарищ Государственного контролера, — ответил я Кате, наконец-то выудив нужную информацию из закоулков памяти. — Он поедет. На днях.

— Почему он?

Этот тон, напор, почти допрос вдруг начал меня раздражать. А еще этот нос! Что в ней такого красивого? Глаза хороши, да. И волосы. И овал лица. Но в целом — на любителя.

— Потому что он крупный специалист в церковных вопросах, — пояснил я, пользуясь знаниями настоящего Александра. — И хватит об этом.

Жена тонко уловила мое недовольство. Изобразила вселенскую грусть, но тут же атаковала с другого фланга.

— Хочу, чтобы мы сегодня сфотографировались с детьми. Ты наденешь синюю венгерку со шнурами, которая так тебе идет. Только нужно немного привести в порядок усы и бакенбарды. Выглядит несколько неряшливо. Скажи Степану, чтобы постарался.

Степан Иванович Подтягин — это камердинер комнат Его Величества, мой личный старый слуга. Выбился из конюхов. Знал меня как облупленного. И это тоже проблема. Как и жена. В случае с Александром III-м некоторые странности моего поведения можно было легко списать на болезнь. Сейчас — не получится. Если члены семьи, придворные и министры, заметив во мне перемену, объяснят ее сложностями с легализацией положения светлейшей княгини Юрьевской, то с Подтягиным и женой такой номер не пройдет. Появятся ненужные вопросы. Я ведь даже как любовник, наверняка, сегодня вел себя иначе. Сердце женщины не обманешь. Точно возникнут сомнения. Степан промолчит, но дуся…

Заметив мое замешательство и истолковав его по-своему, Катя быстро встала с постели. Накинула на мятую ночную рубашку плотный халат. Громко позвала: