Обратный отсчёт 1 (СИ), стр. 30

А если он тот самый гость, о котором предупреждала Айбике?

Так ничего и не решив, пошел, поддерживаемый конвойцами под руки, в Крестовоздвиженскую церковь. Отеки ног настолько увеличились, что каждый шаг давался с трудом. И все же отстоял молебен, исповедовался у местного священника.

Отец Иоанн был рядом, в храме, но подходить не спешил. Его открытое и ясное бородатое лицо, весь его благообразный, даже жизнерадостный облик с зачесанными на прямой пробор волосами, очень располагали.

— Отец Иоанн, приблизьтесь, — решился я.

Он подошел со смиренным и предупредительным видом.

— Разреши причастить тебя, государь, Святых тайн.

Я согласился. Мне хватило одного взгляда на его доверчивые, ласковые глаза, чтобы унять тревогу.

По завершению обряда удалился во Дворец. Там меня ждал парадный обед в кругу самых близких. Старец явно хотел поговорить или даже попытаться помочь. Но я решил: позже. Его время придет позже. Недолго уже осталось…

Через несколько дней мне стало значительно хуже. Агония приближалась.

Даже удивлен, что я все-таки выдержал и, не помышляя о самоубийстве, достойно прожил последний месяц в теле Александра III.

Возможно, помогла караимка, облегчив страдания.

Или все от того, что я не курил до последней минуты, как делал настоящий Александр, не обращая внимания на скапливающуюся в легких кровь.

Или просто потому, что боролся. Не падал духом и хотел успеть принести как можно больше пользы стране.

Но роковой час был все ближе и ближе.

24 октября со мной случился обморок. Прямо в кабинете, в момент, когда подписывал последние документы Общества военно-технического прогресса имени императора Александра III и записку для Ники, чтобы никогда не позволял генералу Алексею Николаевичу Куропаткину командовать армией.

Очнулся в своей постели.

— Какое сегодня число? — спросил у тут же склонившегося надо мной Вельяминова.

— 25 октября. Вы сутки не приходили в сознание. Стонали.

Все тело затопила боль, воздуха не хватало, даже кислородная подушка не помогала. Но нашел в себе силы позвать жену, детей и братьев с невестками.

Они пришли. Плакали. Встали на колени.

Я, запинаясь, прочитал молитву «верую Господи и исповедую».

— Причастие, — попросил, едва справляясь с одышкой.

Прибежавший отец Янышев совершил обряд.

— Ники, будь сильным, — вырвалось у меня. — Когда придет время, не вздумай довести дело до войны с Германией.

Николай вздрогнул. Прижал ладони к опухшему лицу. Ничего не ответил. К нему подошли Сергей и Владимир. Обняли.

Минни повалилась на пол в глубоком обмороке. Ее унесли в соседнюю комнату. Сын зашелся в глубоком рыдании. Вслед за ним зарыдали и остальные дети.

— Позовите отца Иоанна.

Старец явился. Помазал меня елеем из лампадки.

— Прости, царь, — сказал прощаясь.

— Задержитесь, — позвал я слабым голосом. — Все остальные покиньте комнату.

Меня послушались.

— Разреши мне помочь, — вымолвил старец.

Я промолчал. Чем тут уже поможешь…

Иоанн Кронштадтский положил обе руки на мою голову. Я ровным счетом ничего не ощутил. Терзающая меня боль мешала не только думать, но даже слышать. Священник тихо молился, но слов разобрать я не мог. С трудом выговорил, когда он умолк:

— Отец Иоанн! Я не питаю надежд, что ваши молитвы об исцелении способны мне помочь. Другого жду. Скажите, вы можете прозреть будущее?

Старый пастырь ответил не сразу, словно колебался, можно ли быть со мной честным.

— Иногда случаются странные ведения… — осторожно сказал отец Иоанн, не отпуская моей головы, и вновь замолчал.

Внезапно я понял, что боль отступила настолько, что наступила ясность мыслей. Не стал задаваться вопросом, послужили ли руки отца Иоанна целебным бальзамом или организм подарил мне передышку в последние минуты. Думалось об ином.

Грань жизни. Уже третья по счету. Мне дано дотронуться до нее, услышать ее биение, почувствовать ее вкус, запомнить недоступное всем людям на свете. Даже могу предположить, что меня ждет за ней, и потому не испытываю страха перед смертью. Но не могу предвидеть, что оставлю после себя. В 1894-м году.

Это было мучительно. Столько всего сделать и не знать, как отзовется мое слово и дело, сказанное и совершенное за короткий месяц. Удалось ли мне спасти Россию от страшного? Хотя бы защитить царскую семью?

Да, есть надежда, что Ходынки не будет. И есть все основания полагать, что вычеркнул немку Аликс из русской истории — к ее счастью вообще-то! Быть может, избежим несчастной русско-японской. Или она закончится с куда более лучшим результатом. Все может быть. Как плохое, так и хорошее.

— Иногда меня посещало откровение, с которым нельзя ни с кем поделиться, — раздался над головой шепот отца Иоанна. — Но вам на смертном одре расскажу. Видел, что отцы церкви объявят вашего сына Николая страстотерпцем. Мучеником, пострадавшим не за свои поступки, а за то, кем он был. Это казалось мне настолько невозможным, что приходилось бороться с самим собой. Я не понимал, как можно наказать царя за то, что он царь? Кто может совершить подобное богохульство с Помазанником божьим? Еще видел кресты, падающие с церквей. Все это было как-то связано…

— И⁈ — простонал я.

— Последние недели эти видения отступили. Кресты вернулись на место, — как-то растерянно выговорил отец Иоанн. — И ваш сын… Я не вижу его больше в числе канонизированных.

Да!

Да, да, да!

Волна радости затопила меня, отгоняя боль и даря улыбку на лице. Теперь я был готов уйти. И долго мне ждать не пришлось.

Глава 13

Запахи вернулись!

Я снова ощущал целую палитру ароматов, и это было — замечательно. Боже, мой, как мало нужно человеку для счастья…

Еще не открыл глаза, а уже понял, что прекрасно себя чувствую. Больше нет прогрессирующего нефрита, нет сердечной недостаточности и всего остального букета болезней.

Дышится легко, кашель больше не рвет легкие и боль не раздирает тело.

И самое главное — тело-то новое, здоровое! Я теперь, получается, Александр Второй, если верны мои расчеты.

Наслаждаясь вернувшейся способностью, принюхался, чтобы уловить оттенки. Пахло чуть-чуть газом, чуть-чуть свечным духом, чуть-чуть духами с нежными нотками бергамота, лаванды, жасмина.

Но сильнее всего я чувствовал запах молодого женского тела, горячего, разомлевшего ото сна. Пряный аромат свежести, мускуса и фертильности. Возбуждающий.

Это было странно. Молодая женщина в постели императора?

Осторожно приоткрыл глаза и скосил их вбок. Однако же шалун Его Величество! Седина в бороду, бес в ребро.

Ему, то есть мне, должно быть за шестьдесят, а под боком, спрятав за рассыпанными каштановыми волосами лицо без морщин, с чистой кожей цвета слоновой кости, пристроилась особа лет тридцати, не больше. Ого, какая носатая. Про таких говорят, когда хотят выразиться тактично: «у нее нос характерной формы».

Боясь пошевелиться, чтобы не разбудить даму, я украдкой оглядел комнату, в которой оказался.

Полумрак. Тонкая щель в шторах светилась тусклым серебром пасмурного утра. Газовый рожок на стене, пляшущее пламя. Лампадка у иконы. Дворцовые интерьеры, высокие потолки, много золота, картин и эстампов в богатых рамах. Широкая кровать, мягкая перина, нежное белье.

Скорее всего, я в Зимнем дворце. Или в Царскосельском Александровском. Хотя… Я плохо помнил, где любил проживать настоящий Александр II.

Кстати, а я точно он? Не помешало бы проверить.

Рука вынырнула из-под одеяла и ухватилась за подбородок. Бритый. Слева и справа густые бакенбарды, над губой усы. Все верно. Пышные баки — это Александр Второй, Освободитель. Образец для подражания гвардейцами. И мишень для террористов. Веселые деньки меня ждут, если на дворе февраль 1881-го года.