Обратный отсчёт 1 (СИ), стр. 29

К сожалению, большинство офицеров, судя по их скептическим взглядам, не разделяли опасений о грядущем столкновении с Японией на море. Кроме того, существовала и другая проблема.

— Государь, у нас нет мощностей для кораблестроения во Владивостоке, — раскрыл секрет полишинеля Чихачев. — И нет возможности сделать что-то серьезное в ближайшее десятилетие.

Я задумался. У меня было что предложить, но проблема заключалась в том, что на переломе столетий произойдет качественный рывок в судостроении — появятся не только дредноуты, но и новые типы торпедоносцев, не говоря уже о подводных лодках.

— Что у нас с миноносками? С торпедными аппаратами?

Чихачев замялся. Похоже, все обстояло не слава богу.

— Мы имеем много паровых миноносцев, но большая их часть оборудована установками для метательных мин.

Метательных? Я не ослышался? Как же все запущено! Да еще паровики! Использование этих кораблей во время русско-японской войны оказалось столь неэффективно, что их строительство повсеместно свернули.

— Подводные лодки? Что с ними? Кажется, мы чуть ли не первыми добились успехов в этом вопросе.

И снова Чихачев попал в неловкое положение оправдывающегося. Он переглянулся с подчиненными и меланхолично ответил:

— Мне нечем вас порадовать, государь. Механические субмарины списаны как утратившие боевое значение. Их создатель инженер Джевецкий уехал в Париж. Французы проявили интерес к его минному аппарату.

Поляк Джевецкий? Память Александра помогла мне вспомнить забавный эпизод. Еще в бытность цесаревичем, тот присутствовал на испытании первой подлодки на Серебряном озере в Гатчине. Хитрый инженер, показав свое изобретение, выбрался на свежий воздух и вручил Минни букет орхидей со словами: «Дар Нептуна вашему величеству!»

Выходит, он и с торпедами экспериментировал. И, как обычно бывало в нашем несчастном отечестве, лучшие российские умы отправляются за границу, а мы потом покупаем собственные же изобретения.

— То есть никаких работ в этом направлении не ведется?

— Нет, — признал Чихачев с покаянным видом.

Я почти поверил насчет его раскаяния, но все же добавил, чтоб потом хвостом не крутили:

— Немедленно начинайте. Возвращайте всеми правдами-неправдами Джевецкого, создавайте собственную школу. Внимательно следите за мировыми новинками, особенно за экспериментами с минными катерами, оснащенными двигателями внутреннего сгорания, и дизель-электрическими подводными лодками.

Мои слова вызвали у капитанов броненосцев пораженный возглас. Старшие офицеры застыли с каменными лицами. А ведь это именно они и их коллеги из Адмиралтейств-совета, ретрограды, кому по старости лет ничего не нужно, прощелкают клювом важнейшие изменения в мировом судостроении. И бросятся выправлять положение, обнаружив, что на Дальнем Востоке все плохо, что мы уступаем японцам. И что придумают? Начнут срочно покупать за границей все перспективное, но будет поздно. Воистину пока гром не грянет, мужик не перекрестится. А ведь все подготовить заранее не так уж и сложно.

— Ваши указания будут исполнены, Ваше Величество, — с натянутой улыбкой заявил Чихачев.

Наверное, он решил, что мне пришла в голову очередная блажь. Будет исполнено, как же, держи карман шире. Все замылят на бесконечных совещаниях.

А что скажете на такое?

— Удивлю вас еще больше. Раз мы не можем быстро усилить эскадру на Дальнем Востоке, есть смысл создать там «москитный флот» из торпедоносцев. Разработать тактику его действий. И напугать японцев нашими возможностями атаковать их еще и с помощью подводных лодок. Причем не только в прибрежных водах, но и в открытом море — вот где особенно окажутся эффективны торпедоносцы, как подводные, так и надводные. Если они не смогут подобраться к линкорам, что им помешает уничтожить японский торговый флот? Долго ли продержатся островитяне, лишенные внешней торговли?

— Вы настолько, государь, верите в возможности торпед? — вот теперь Чихачева проняло. Углядел-таки здравое зерно в моих рассуждениях. — Не слышал, чтобы их ставили на подводные аппараты.

Эх вы, флотоводцы! Почему своим умом до этого не дошли? Какая жалость, что в моем распоряжении оказалось так мало времени. Уверен: копни я поглубже, и вылезут вопиющие недостатки в оперативном командовании.

Уже начал раздражаться. Поэтому высказался напористо:

— Не только верю, но и настоятельно советую заняться проработкой вопросов противоторпедной защиты кораблей и рейдов. И организацией серьезного патрулирования военных гаваней. Чтобы не получилось, что под вашим носом противник мин накидает.

Замолчал, утер пот с лица.

— Может, воды? — участливо предложил Михаил Алексеевич Реунов. — Или чего покрепче? У нас, конечно, такой братины, как на «Синопе», нету, но чем богаты, тем и рады.

— Ах вы хитрецы! — засмеялся я, а за мной и остальные офицеры, сообразившие, что накачка подходит к концу.

Реунов намекнул на прошлогоднюю историю, когда царь провел три дня на борту броненосца «Синоп». Дело было так. Командир корабля отказался пить, сославшись на то, что не употребляет алкоголь. Александр III со смехом сказал: «Если командир не пьёт, подарю в кают-компанию братину — пусть офицеры выпьют!» Сказано — сделано. Когда царю показали проект братины-ендовы вместимостью с ведро, он приказал сделать её «на три» — по числу дней, проведенных на борту.

Я не стал обещать «екатерининцам» такого подарка. Чувствовал себя уже на последнем издыхании. Попил воды, начал прощаться. И понял, что снова серьезно переоценил свои силы. Броненосец покидал в полуобморочном состоянии.

Густой оранжевый закат, раскрасивший небо в умопомрачительные, но тревожные краски — вот и все, что помнил. Ни как оказался снова на «Тамаре», ни как добрался до Ливадии — ничего. Провал.

В сознание возвращался урывками. Более-менее пришел в чувство 17-го октября. Даже смог встать с постели.

Это был особый день — день чудесного спасения царской семьи в 1888 году. Его повсеместно отмечали торжественным традиционным молебном. Вся Россия соберется в церквах и будет возносить молитвы за мое выздоровление.

Последние бюллетени, публикуемые уже десять дней в газетах, ничего хорошего не пророчили. Пульс, давление, состояние тела, легких, сердца внушали все больше и больше опасений. Страна замерла в ожидании смертельной развязки.

Весь мир замер. В Ялте пришвартовалась яхта какой-то немки, и туда регулярно шастал доктор Лейден. Докладывал. Об этом мне со смехом поведали Вельяминов с Черевиным.

— Пусть шастает. Мой пульс превратился в фактор мировой политики. Вильгельму не терпится дождаться смерти русского императора, который одной лишь своей фигурой внушает ему трепет.

— А помните, Ваше Величество, — попытался меня развеселить генерал-адъютант, — как вы австрияков в дрожь вогнали?

— Расскажите же, ваше превосходительство, — попросил доктор, массируя мне ноги, чтобы разогнать отек.

— Они что-то бубнили о наших маневрах вблизи от границы, пугали, что подтянут корпуса. А Государь взял вилку, скрутил ее узлом и бросил на тарелку послу. «Вот что я с ними сделаю!» — сказал как отрезал.

— И что в ответ?

— Съели, не подавились. — рассмеялся Черевин. — Начхать на них!

— Помогите мне одеться и дойти до церкви. И не спорьте, — я властным движением руки остановил собравшегося возразить Вельяминова.

Пока меня одевали, Черевин мялся на пороге уборной, явно желая предупредить о чем-то.

— Ну же, Петр, вываливай, что тебя гложет.

— Иоанн Кронштадтский приехал. Какие будут указания?

Я замер. Эта встреча в мои планы не входила. Что если будущий святой раскусит во мне самозванца? Может, лучше уклониться? Настоящий Александр относился к отцу Иоанну с подозрением, считал, что тот ищет дешевой популярности. Весьма скептически оценивал ажиотаж вокруг персоны пастыря — всех этих паломников, толпы нищих, ходивших за ним по пятам, экзальтированных дамочек, вплоть до великих княгинь. Если откажусь с ним встречаться, это воспримут нормально.