Обратный отсчёт 1 (СИ), стр. 24

Сын задумался.

— Нас будут обвинять в спаивании народа, — неуверенно предположил он.

— Будут, — согласился я. — Прилепят ярлык «пьяного бюджета» и начнут беспощадно критиковать. О, критиков в родном отечестве всегда хватало. Либералов хлебом не корми, дай правительство пнуть. Крик поднимут: как можно спаивать народ ради получения акциза⁈

— Но это и вправду выглядит дурно, разве нет?

— То есть грязные кабаки с дурного качества водкой от частников — это нормально, а хорошая водка от государства — бяка, позор и прочее?

Это была откровенная провокация, и Ники поплыл, запутавшись в трех соснах. Жесть какая! Мне предстояло вручить судьбу шестой части мира в дрожащие руки растерявшегося юноши.

— Загнать бы этих дурней на строительство канала Волга-Дон, все ж больше было бы от них проку, — распаляясь, повысил я голос. — Меня тошнит от рассуждений в таком духе — участие в спаивании народа бросает тень на правительство. То есть деньги от этого правительства вам брать совесть позволяет, а откуда они берутся, вас не интересует? Может ли разглагольствовать о морали человек, проживающий в десяти комнатах за казенный счет, в то время как прачка ютится в подвале?

Мой гнев не был наигранным. К огромному сожалению, Русь-матушка вскормила целое поколение балаболов, так и не понявших до конца, что своей безответственной болтовней они рубили сук, на котором сидели. Очнутся от дурмана, когда окажутся на парижской паперти, да и то будут кричать, что во всем виноват кровавый Николашка. Что делать с этими субчиками, я не знал. Они безнадежно больны, и лекарства от их помешательства в аптеке не купишь. И городовой им мозги на место не вставит. А жаль.

— Винная монополия — это неплохо и допустимо, — резюмировал я и начертал резолюцию-согласие на докладе министерства финансов.

Ники выглядел немного растерянно, и мне это ой как не нравилось.

— Теперь давай поговорим о переселении в Сибирь, — я взял в руки другой документ. — Витте предполагает, что строительство Великого Сибирского пути открывает широкие возможности для решения вопроса с аграрной перенаселенностью в центральных губерниях. А еще у Сибири появится реальный шанс совершить мощный скачок. Превратиться из колонии, которой она по сути является, в процветающий край Империи. В флагман экономического роста. Не только пушнина, золото и чай из Китая, но и собственное производство! Зерно, уголь, скотоводство, не стесненное нехваткой лугов. Ты даже не представляешь, какой потенциал скрыт в гигантском пространстве за Уралом.

Сын радостно воскликнул:

— Это же проект под моим патронажем! Я дал старт строительству. Мы начнем активно осваивать гигантские безлюдные пространства…

Договорить ему не дал генерал Черевин.

— Простите… Сергей Юльевич прибыл, — сообщил он, заглянув в кабинет.

— Проси, — милостиво разрешил я.

Витте ввалился в кабинет словно медведь — высокий, грузный, неуклюжий. И напряженный, как борец перед финальной схваткой. С учетом его сплющенной переносицы — скорее как боксер. Супертяж, ныряющий на ринг под канаты. С его обостренным чутьем Сергей Юльевич понимал, что сейчас многое будет решаться. В том числе и его личные перспективы.

— Как ваше самочувствие, Ваше Величество? — спросил он, когда все расселись в просторном кабинете Марии Федоровны.

— Не дождетесь! — с сарказмом ответил я, сбивая с толку министра.

Он удивленно мигнул, открыл рот, чтобы заверить меня в своем бесконечном желании видеть меня здравствующим…

— Винная монополия, — остановил его и потряс докладом. — Одобрил.

Министр финансов радостно закивал.

— Насчет переселения, — я показал ему второй документ. — Великий Сибирский путь — это не просто дорога в будущее. Она и спасение для наших проблем с крестьянским малоземельем, со стремительным обнищанием деревни в центральных губерниях. Это вы очень верно подметили. Переселение, о котором упомянуто в докладе, это очень важно, но где конкретика? Кто и как будет стимулировать этот процесс?

— Это дело министерства земледелия. Вопрос за пределами компетенции министерства финансов. Наши коллеги слишком увлечены вопросами повышения аграрной культуры…

— Нужна широкая государственная программа переселения крестьян в Сибирь. Кто будет бороться со страхами мужика, считающего земли за Уралом местом для каторжников?

— МВД, — охотно пояснил министр. — Мне не пристало лезть в сферу их ответственности, не поймут-с.

— Нет, переселение — это дело всего правительства. Но прежде чем мы поговорим о реформе верховного государственного управления, обсудим другие неотложные меры.

Я повернулся к Николаю.

— Твое правление, сын, нужно начать с широкого жеста, который высоко оценят в деревне — с прощения недоимок и долгов крестьян по ссудам из продовольственного капитала и на обсеменение полей, выданных во время неурожая 1891–1892 годов, — я сразу взял быка за рога, начал с главного — с программы царствования Николая.

Витте вскинулся, такое решение сильно подрывало интересы министерства финансов.

Я не дал ему вмешаться, тут же окончательно добив требованием отмены выкупных платежей. Это следовало провести в течение трех лет.

Сергей Юльевич схватился за голову.

— Такой шаг отбросит нас на десятилетие назад! Потребуется более полутора миллиардов рублей, чтобы заткнуть такую дыру. Мы только-только достигли уровня, при котором можно перейти к золотому обращению…

— Дыру? Да это же деньги на бумаге. Никогда крестьянин не сможет их оплатить. Зачем тогда за них так держаться?

Витте собрался спорить.

Я нанес еще один упреждающий удар:

— Сергей Юльевич, насчет золотого обращения. Ваша реформа, при всей ее внешней привлекательности и примерах от наших соседей, есть страшное зло, грозящее неисчислимыми потерями.

Витте вздрогнул — такого он не ожидал. Знал, что царь в сомнениях, что колебался, но чтоб так категорично…

— Скажите мне, что вы намерены сделать с внешним долгом? — продолжал наступать я. — Он зафиксирован в серебре. Неужели вам хватило бы совести приравнять его к золоту и тем ограбить Россию?

— Я??? Никогда! Как бы посмел…

Врёт! Беззастенчиво врёт! Именно так он и поступит в той истории, которую я знал. И никто его за это не прибьет к столбу позора! Как и за другие проделки. Нет, только контроль — жесткий тотальный контроль!

— ПапА! Я не понимаю, объясни, — тоскливо воззвал ко мне сын. Столь сложные материи были выше его разума, в его подготовке существовали явные пробелы.

— Все просто. С 39-го года, когда законодательно было определено серебряное содержание рубля, серебро по отношению к золоту подешевело в два с половиной раза. Если внешний долг будет пересчитан в золото, то держатели наших заемных бумаг обогатятся более чем в полтора раза. Если быть точным, то в 1.67 раза. Так, Сергей Юльевич? Кто там у нас главный интересант? Еврейские банкиры, Ротшильды?

Витте часто задышал, не зная, что сказать. Ему казалось, что под ногами разверзлась яма, что его песенка как министра финансов спета.

Мария Федоровна, сообразив, что разговор зашел слишком далеко, поспешила вмешаться, чтобы разрядить обстановку:

— Никто не говорит о недоверии, Сергей Юльевич. Мы ценим ваши таланты.

Витте уловил в ее словах намек на будущее покровительство и поблагодарил.

— Ваше Величество, но как же индустриализация? — в сипловатом голосе Витте с заметным южнорусским акцентом звучало еле скрываемое раздражение. — Без золотого обращения мы не получим притока иностранных инвестиций. Мы бы могли сильно подстегнуть экономику, выйти на первое место в мире по темпам роста…

— Подстегнуть? — перебил я. — А может долгами загнать ее в кризис? Вы хотите сузить до минимума внутреннее денежное обращение и сделать зависимой от внешнего капитала всю нашу промышленность. Лишенная возможности внутреннего кредита она пойдет на поклон к немцам, французам и англичанам, а государство будет вынуждено раз в пять лет выплачивать по процентам сумму, сопоставимую с репарациями, уплаченными Германии Францией после поражения в войне.