Обратный отсчёт 1 (СИ), стр. 14

— Дерзишь! Забыл, о ком говоришь?

Черевин обиженно насупился, не понимая, отчего я такой бука, коли разговор с Милютиным, судя по прощанию, сложился удачно. Ну как ему объяснить? Все просто. Меня раздражало, что не чувствовал выхлопа от генерала, а он уже прилично принял на грудь.

Что ждет меня завтра? Лишь бы силы нашлись, повторял я про себя. Пора поговорить с Ники и выложить карты на стол, ждать больше нельзя. Мне о многом нужно ему рассказать. Однако будет непросто преодолеть обиду за расстроенный брак и достучаться до этого «разбитого навек» сердца.

Глава 6

— Михаил Иванович, мне бы умыться, — обратился я к камердинеру.

Он как раз выносил мой ночной горшок и, услышав просьбу, замер в дверях. Подозрительно прищурился и почему-то недовольно покачал головой.

— Только ванну не просите, бога ради!

— Это еще почему?

— В прошлый раз, когда вы ванну принимали, назначено было 28 градусов. А вы что сделали? — бурчал Гемпель.

— И что ж я такого сделал?

— Холодной воды налили! А теперь вот и результат — болеете!

За сварливым тоном старика скрывалось явное беспокойство за меня.

— Не волнуйся, Михал Иваныч, — успокоил я камердинера. — Мне бы просто умыться.

— А… ну так бы сразу и сказали, — оттаял Михаил Иванович. — Сейчас мигом все устрою.

Некоторое время спустя он позвал меня в ванную комнату на первый этаж. Смотрелась она скромно — никакого мрамора, только белая кафельная плитка на стенах и полу, зеркало в простой раме. Однако сверкающая начищенными боками медная ванна смотрелась богато, да водопроводные краны были из бронзы.

А еще меня испугала открытая электропроводка. Это жуть какая-то! Провода, обернутые во что-то типа пропитанной воском бумаги, были проложены прямо по стенам и потолку с помощью маленьких фарфоровых изоляторов.

Хотя чего ворчать… 1894-й год на дворе, электричество в доме — это же круть! Мало кто может позволить иметь в поместье собственную электростанцию.

Гемпель приготовил для меня халат, мыльно-рыльные принадлежности. Загнал в ванну и принялся обливать водой, тереть спину натуральной губкой. Успевал и болтать.

— Захарьин-то, московский гость, все чудит.

— И чем он на этот раз отличился?

— Как услыхал, что вы Вельяминова вызвали, побил в своем домике все стекла!

— Да ну!

— Вот вам крест! До чего вредный. Мало ему, что потребовал отдельного домика, не в свитском корпусе, будто принц какой, так еще и безобразит. Привык, понимаешь, в Москве своей купцов веселить. И как вы его только терпите? Еще и орден ему дали. За что? Разве вы поправились?

— Не любишь ты доктора, я смотрю. Полей-ка мне на голову.

— А кто ж его любит? Прислуга от него шарахается, — честно признался Гемпель, поливая меня водой. — Вчерась подложили ему свинью.

Я отфыркнулся, сбросил капли с редкой шевелюры.

— Что отчебучили? Признавайся.

Михаил Иванович подал мне полотенце с царскими вензелями. И заговорщицки понизив голос, будто кто-то мог нас услышать, выдал весь расклад:

— Он вечно требует, чтобы наверху в коридоре к вашей спальне мы ставили стулья. Притворяется, что ему тяжело по лестнице подниматься, что нужно присесть да дух перевести. А мы возьми и убери стулья. Так он…

— Что он?

— Сбежал вниз по ступенькам и притащил стул наверх. Поставил и расселся на нем как барин!

Я весело засмеялся. Действительно чудак, этот Захарьин.

Гемпель, вооружившись ножницами, принялся аккуратно подстригать мне бороду и усы.

— Как твои сыновья? — спросил его, припомнив, что у камердинера два сына.

— Все нормально с ними. Старший мечтает после юнкерского училища в полицейские приставы податься, а младший — в корпус пограничной стражи.

Не будь ножниц у горла, я мог бы дернуться. Уж слишком неожиданное признание.

— Михаил Иванович, как же так? Тебе, уверен, многие протекцию готовы составить. Не мог сыновьям местечко хлебное присмотреть? В каком-нибудь банке?

Гемпель обиженно засопел.

— Не надо нам этого! Что ж мы не понимаем, как правильно жить? Общественная безопасность — что может быть важнее?

Я промолчал. Не стал ничего говорить, хотя так и подмывало сказать: чудны дела твои, Господи. Аристократ Воронцов-Дашков своими интригами сводит меня в могилу, в то время как люди совсем не с аристократическими фамилиями, типа Судейкина или Ширинкина, пекутся о моей охране. А простой слуга не только думает о благе государства, но и внушает своим сыновьям это понятие.

Что ж, и мне не помешает последовать его примеру. Постараться вложить ума собственному сыну и наследнику. А то ведь он явно был с придурью. Я знаю о чем говорю, так как сам побывал в его теле. Помню из памяти Николая, что «10 октября девяносто четвертого года стал счастливейшим днем моей жизни». У него умирал отец, а он вприпрыжку побежал встречать Аликс, прибывшую из Германии.

Нет, я понимаю, молодой мужчина влюблен до беспамятства, но тебе почти тридцать, уже не мальчик — мог бы подумать, каких усилий стоила эта встреча Александру III. Как ему, мучившемуся от боли, было горько слышать звуки праздника из большого дворца, когда отмечали родительское благословение. А каково было Марии Федоровне участвовать в разговорах о том, что негоже на престол садиться холостому? Муж-то пока жив, еще не умерла надежда на благоприятный исход — по крайней мере, в ее сердце. Цесаревича все это не волновало, он грезил о свидании с любимой. Бесчувственный — такое просится слово, если забыть о его трепетной любви к жене и детям, которую он пронес через всю жизнь. Так что — странный, вот подходящее определение.

К счастью, мое вмешательство в историю изменит эту ситуацию. Теперь не будет у Ники ни того «счастливейшего дня», ни позорной женитьбы во время траура. Брак с Аликс не состоится, телеграмма о разрыве помолвки отправлена.

Обиженный Ники не хотел у меня появляться и целые сутки скрывался. Навещал сестру Ксению, у которой теперь медовый месяц с Сандро. Молодые жили недалеко от Ливадии, в Ай-Тодоре. Кстати, интересно почему Александр Михайлович, он же Сандро, не нравился настоящему Александру III? На фоне наследника Александр Михайлович — достойнейший из молодых великих князей.

Раз Николая пока не было, я использовал этот день для работы. С документами мне помогал барон Фредерикс — толковый дядька со смешными торчащими в стороны усами.

Мы работали над бумагами для будущего Общества военно-технического прогресса. Также обсудили с ним проект указа об отмене равнородных браков. Он открыл мне несколько подводных камней и навел на интересные мысли.

Когда же, наконец, Николай объявился, то застал меня погруженным в раздумья о революции 1905-го года.

Пройдет десять с небольшим хвостиком лет. Несколько тысяч рабочих Петербурга, разодевшихся как на праздник, с иконами и хоругвями, двинутся к Зимнему дворцу. Где их встретят залпами роты столичного горнизона. «Господи, как больно и тяжело! — запишет Ники в дневнике в Кровавое воскресенье и добавит: — Мама приехала к нам из города прямо к обедне. Завтракали со всеми. Гулял с Мишей. Мама осталась у нас на ночь».

Как по мне, это не самая здоровая реакция на случившуюся трагедию.

Потому я решил начать нашу встречу с сыном с предупреждения:

— Никогда! Слышишь, никогда не давай разрешения войскам стрелять в рабочих! Тем более, когда они пойдут к тебе с просьбой о защите. Кто бы что тебе ни советовал — не смей! Не вздумай рвать связь между монархией и простым людом. Не тобою она создавалась, не тебе ее и уничтожать!

Мои слова снесли барьер отчужденности, старательно возводившийся Ники перед встречей. Его глаза широко распахнулись, из уст вырвался пораженный вздох, заметавшийся меж стен тесного кабинета.

— Зачем стрелять в рабочих?