Обратный отсчёт 1 (СИ), стр. 12
Сердце кольнула игла воспоминания. Настоящий Александр тогда, в 88-м, в Борках, здорово трухнул. Вагоны, разбросанные по высокому железнодорожному откосу, трупы, разорванная, как картонка, тяжелая крыша салон-вагона, громкие стоны тяжело раненных пассажиров, крики Оли: «Мама, я жива!» и жены: «Миша, где Миша⁈». Его из-под обломков откопал собственноручно, при помощи солдат, не надеясь на чудо. Но чудо случилось! Все остались живы.
— Хороши генерал-фельдмаршальские виноградники! — желая меня отвлечь от тяжких мыслей, сменил тему Черевин и теперь указал на виднеющееся живописное поместье на окраине Симеиза.
«Это он про Милютина, — подсказала мне память Александра. — Мы виделись с ним в Ялте, 21-го числа, когда я прибыл из Севастополя».
— А давайте-ка завернем к графу в гости? — неожиданно для Черевина предложил я. Спасибо просветлению в мозгах и избавлению от боли — у меня появился один план.
Бывший военный министр и самый заслуженный генерал русской армии Дмитрией Алексеевич Милютин вот уже 13 лет как пребывал в отставке, практически безвылазно проживая в Крыму.
Являясь одной из ключевых фигур в правительстве Александра II, он подал в отставку сам, в знак протеста против увольнения Лорис-Меликова.
1881-й был непростым годом: убийство императора, «новая метла» в лице Александра Александровича, безоговорочно взявшего сторону консерваторов с Победоносцевым во главе, казнь народовольцев-первомартовцев, включая первую в истории России повешенную женщину, курс на корректировку либеральных реформ…
Милютин, как и Лорис-Меликов, и великий князь Константин Николаевич, демонстративно удалился от дел. Это была не оппозиция, но осознанный выбор. Впрочем, ничто не мешало сильным мира сего иногда просить советов у экс-министра. Но мне было нужно от него иное.
Энергичный, веселый, с быстрыми движениями, со светлым, ясным взором, Дмитрий Алексеевич казался лет на десять моложе действительного своего возраста.
— Как вам это удается? Вам ведь почти 80! — выбираясь из «корзинки», сделал я хозяину комплимент.
— Живительный воздух Крыма и ежедневные пешие прогулки, — хмыкнул Милютин. — Польщен визитом, государь.
Похоже, мой внешний вид ему не понравился. В необыкновенно добрых глазах Милютина мелькнула тревога. Он не знал, как себя вести.
— Вот солнечные часы, сделал сам… Теперь не нужно топать в Алупку, чтобы выставить свои, — разливался граф соловьем. — Бордосские лозы хотите посмотреть? Нет? Ну так и думал. Может, спустимся в винный подвал? Мне есть чем похвалиться. В Петербург отправляю свои вина. Кое-кто хвалит…
— Хватит кресла на свежем воздухе и яблока, — притормозил я его энтузиазм. — А вот генерал Черевин точно не откажется срочно восстановить уровень дистиллятов в крови.
Генерал-фельдмаршал понятливо усмехнулся и тотчас препоручил Петра Александровича заботам графини. Черевин нисколько не сопротивлялся, а посмотрел на меня с благодарностью.
Милютин усадил меня на террасе, ниже которой цвели желтые розы, а вдали виднелось живописное черноморское побережье.
Из-за угла жилого строения торчали любопытные головы разной степени лохматости. За ними приглядывали невозмутимые конвойцы с лихо сдвинутыми набок папахами.
На столе красовалось блюдо с небольшими розовыми яблоками с заостренным концом.
— Сорт «Кандиль синап», местный деликатес. За него на Парижской выставке 1891-го года была получена золотая медаль, — похвастался граф, не зная, в какую сторону направить беседу.
— Прекрасный у вас дом, Дмитрий Алексеевич. Небольшое имение, виноградные плантации, приносившие скромный доход — что еще надо для того, чтобы достойно дожить свой век?
Милютин уловил в моих словах иронию и сердито вздернул брови.
— Не устали от бездействия, Дмитрий Алексеевич? — продолжил я гнуть свою линию.
— Охотно забыл все, оставленное в Петербурге, — парировал граф. — Уединенная семейная жизнь, которую теперь я веду, совершенно соответствует моим вкусам и наклонностям. Здесь, в уютном пристанище, я, наконец, дышу свободно, наслаждаюсь полной независимостью, принадлежу самому себе.
Примерно такого ответа я и ждал. Крепкий орешек этот Милютин. И наверняка затаивший обиду.
— Пока вы, граф, почиваете на лаврах былых побед, мир меняется. Впереди нас ждут страшные времена, борьба за передел колониальных владений. И, боюсь, отсидеться в стороне мы не сможем. Готова ли наша армия к серьезным испытаниям? Какой вы ее находите?
Милютин не стал крутить хвостом и ссылаться на затворничество. Мой военный министр Ванновский находился с ним в переписке, навещал его в имении, да и многие военные считали обязательным почтить графа своим визитом, когда оказывались в Крыму. Так что он должен быть в курсе, что твориться в армии.
Генерал-фельдмаршал внимательно на меня взглянул, тряхнул седыми бакенбардами — он явно испытывал неловкость от того, что был вынужден принимать меня в пиджаке, а не в полной форме. Проницательный и умный, сообразил, что мною движет не праздный интерес. Что в моем состоянии, когда мировые газеты превратили мою болезнь в фактор мировой политики, речь идет ни больше ни меньше как о подведении итогов.
— Ванновский сделал немало. Лишенный моей деликатности, он безусловно навел больший порядок. И мамоне не поклонился, что отрадно. Коррупции в армии стало меньше на порядок, а офицерам — финансово легче. Однако служить с ним, по отзывам, тяжело…
— Меня интересует другое, — нажал я, не имея времени на пустые разговоры. — Отвечает ли наша армия современным вызовам?
Милютин задумался.
— Боюсь, не совсем. Ванновский, кстати, того же мнения. Он обсуждал со мной изменения тактических доктрин. Драгомировский учебник — это же курам на смех. Пуль ему, видите ли, жалко, штык всему голова. Между тем, если верить сообщениям британской прессы, англичане уже обзавелись пулеметами Хайрема Максима и вот-вот покажут миру, вернее африканцам, где раки зимуют. А отношение Драгомирова к солдату? «Святая скотина» — повернулся же язык такое выдать!
— Полагаю, вы с министром не пришли к какому-то общему знаменателю, — скорее утверждая, чем спрашивая, сказал я.
— Совершенно верно, Ваше Величество.
— Все от того, что вы не можете зримо представить, какие изменения принесет научный прогресс.
— Ну мы же не Жюли Верны, чтобы фантастические романы сочинять.
— Насчет француза не все так просто. В его книгах одни пророчества, и кое-что из них способно сбыться. Например, подводные лодки как гроза морей и вражеских эскадр.
Милютин отозвался на мою реплику сконфуженной гримасой. Он не мог сообразить, в каком направлении я желал бы продолжить беседу.
— Если вы, Ваше Величество, ждете от меня вспышки озарения, то боюсь, разочарую, — попытался он прощупать почву.
— А как вы оцениваете потенциал наших ученых, Дмитрий Алексеевич? Могут они помочь вооруженным силам Российской империи?
— Потенциал высокий, но… Как много мы, русские, кричим о русской самобытности, сметке и великих творческих силах, а между тем на деле ни в одном народе нет такой беззаботности относительно достижений отечественной науки.
— Называйте вещи своими именами, Дмитрий Алексеевич. Преступная халатность — вот что я вижу от наших ученых и, особенно, от их заказчиков в погонах. Между тем, многие плоды прогресса имеют важное значение для армии или могут оказаться продуктом двойного назначения. Те, кто сообразительнее, такие вещи секретят, а те, кто жаден — патентуют.
— И что вы предлагаете, Ваше Величество? Армия чужда импровизации, ей по сердцу трафаретные решения. Ретроградство…
— Что предлагаю? Нечто необычное. Хочу создать особый фонд из личных средств, денег на него не пожалею. Общество военно-технического прогресса моего имени. Выделю здание — здесь, в Крыму. Дачный поселок для ученых. И полигоны для проведения сложных испытаний. Место нахожу крайне удобным, моряки-севастопольцы будут заинтересованы в результатах не меньше сухопутных «крабов».