Обратный отсчёт 1 (СИ), стр. 11

— Пропустите меня к государю! — неожиданно закричала она высоким, звонким голосом, напоминающим мне вопли юродивых на паперти. — Я знаю, как ему помочь!

Двое казаков-конвойцев тут же преградили ей дорогу, грубо отталкивая назад. Генерал Черевин обернулся в сторону шума и нахмурился:

— Кто это кричит там? Отгоните её подальше, государю нужна тишина!

Но бабка, ничуть не испугавшись, упрямо пыталась пройти мимо стражи, выкрикивая с отчаянием и настойчивостью:

— Я не просто так прошу! Я могу помочь ему! Его боль исцелят не лекарства, а молитва! Пусть меня к нему допустят, он сам увидит!

Терять мне было нечего. Хочет юродивая попробовать облегчить мои страдания заговорами — ну что ж, пусть попробует. Прорвавшись сквозь пелену боли и тумана в голове, я громко и властно произнес:

— Пустите её сюда! Немедленно.

Охранники замерли, оглянулись на генерала, который, помедлив, жестом приказал освободить проход. Бабка поспешно, почти бегом, подошла к коляске и осторожно посмотрела на меня.

Её лицо было морщинистым, темно-коричневым, как сухофрукт. А зрачки почти чёрными. Старуха смело протянула руку, положила свою ладонь поверх моей. Крепко сжала её тонкими пальцами, сухими и горячими.

— Не бойся, батюшка-царь, — тихо проговорила она, смотря мне прямо в глаза и едва шевеля губами. — Я знаю твою боль и знаю, как её унять.

Я только кивнул, не в силах говорить, но ощущая, как тепло её руки действительно успокаивает и облегчает страдание. Бабка стала что-то шептать, сначала тихо и почти неразборчиво, потом громче.

Вероятно, это были какие-то древние ветхозаветные заговоры. Будь на моем месте настоящий православный государь, он наверняка бы отдернул руку и велел прогнать старуху. Но я не был настолько набожным, как настоящий Александр, и потому спокойнее относился к такого рода «экспериментам». Впрочем, цари всегда благоволили караимам, их не считали «жидами», несмотря на религию, на них не распространялись ни черта оседлости, ни прочие ограничения.

Её слова звучали монотонно, гипнотизируя меня, успокаивая, снимая напряжение. Словно тёплая волна окутывала тело и уносила с собой мучения.

Вдруг старуха резко замолчала, нахмурилась, пристально вглядываясь в мое лицо. Черные глаза её расширились от удивления.

— Что ты видишь? — спросил я тихо, уловив страх в её взгляде.

Глава 5

— Я не вижу души твоей, государь… — прошептала она едва слышно. — Я не вижу хозяина в доме твоём. Пуст он теперь, только гость в нём остановился ненадолго. Словно хозяин ушёл, а путник случайный заглянул на ночлег к очагу. Не вижу твоей души…

Охранники и врачи переглянулись в тревоге и смущении.

Генерал Черевин сделал шаг вперед, явно намереваясь увести старуху прочь, но я остановил его жестом руки.

— Что это значит? Говори яснее, — немало удивившись ее словам, вместе с тем я понял, что старуха, возможно, единственная ниточка между моей нынешней жизнью и предыдущими. Как точно она сказала про случайного путника…

Караимка покачала головой, глядя мне в глаза с тихой жалостью и странной, словно бы древней мудростью.

— Значит, что тело твоё здесь, государь, но душа давно уже в другом месте. Не ты живёшь в этом теле, а временный гость. Ты сам это знаешь, только молчишь. Но гостю недолго остаётся, гость скоро уйдёт, дом снова будет пуст…

Я глубоко вздохнул, чувствуя, как слова её пронзают насквозь, будто раскрывая мою тайну. А боль, между тем, ушла окончательно, сменившись странной легкостью и пустотой.

— Спасибо тебе, — проговорил я тихо, искренне и с необычной для меня покорностью. — Скажи, чем заслужил твою помощь?

— Не тебе хотела помочь, а хозяину, которого уже нет. Русские императоры всегды были добры к нам, приезжали в наш дом, в Чуфут-кале, в Евпаторию. Я видела многих — Александра Освободителя и не только… Мы еще не раз с тобой встретимся, путник, если и дальше пойдешь своей странной дорогой. Так говорят звезды, — она ткнула скрюченным пальцем в украшения на своем фесе.

Бабка отпустила мою руку и прошептала напоследок:

— Будь осторожен, путник. Не задерживайся надолго в чужом доме. Уходи, когда придёт твой срок. Иначе дом этот станет твоей могилой.

С этими словами она повернулась и, шаркая, пошла обратно к жителям посёлка, которые смотрели на неё с благоговением и страхом.

Вот так дела… Я даже не нашелся, что сказать — старуха читала меня как открытую книгу.

Я украдкой покосился на Черевина. Тот старательно изображал истукана, делал вид, что ничего не слышит.

Впрочем, пустое, не о чем волноваться. Нормальный человек никогда не воспримет всерьез слова юродивой. В худшем случае посмеется, поделившись со знакомыми, как забавным анекдотом.

Я же сидел в коляске, ошеломленный и растерянный, еще минут пять. Бабка открыла то, чего не мог знать никто, кроме меня самого.

— Продолжаем путь, — наконец приказал я, стараясь скрыть своё смятение, и после недолгого колебания решил: — Возвращаемся в Ливадию.

Черевин отдал необходимые приказания. Уселся на свое место. Внимательно вгляделся в мое лицо.

— Неужели и вправду помогла? Стало лучше?

— Представьте себе, да!

— Бывает же… — недоверчиво покачал он головой и замолчал, не зная, что еще сказать.

Лейб-кучер ловко развернул «корзинку» на узкой дороге, а потом щелкнул бичом, чтобы лошади ускорили бег. Парная упряжка «на отлет», пристяжная слева от коренника — на узких горных дорогах Крыма на тройке не поскачешь.

Я покопался в памяти Александра и не нашел ответа на весьма животрепещущий вопрос, навеянный диалогом со старой караимкой. Если мне суждено оказаться в теле Освободителя за месяц до его убийства, было бы неплохо прояснить ряд моментов. И отвлечь Черевина от случившегося на дороге.

— Петр Александрович, запамятовал, говорили ли мы с вами об этом…

— О чем, Ваше Величество?

— О смерти моего отца. Вернее, о том, можно ли было предупредить покушение. Вы же тогда руководили полицией.

Черевин подобрался.

— Нет, департамент возглавлял барон Велио, а я был товарищем министра внутренних дел Лорис-Меликова. Он старательно оттирал меня от дел, добиваясь слияния полиции и жандармского корпуса. Объединение, безусловно, было нужно, но очень топорно его проводили.

На мой взгляд, Черевин лукавил, не говорил всей правды. Он почувствовал мое разочарование и тут же высказался со свойственной ему прямотой:

— Что я мог? Ваш батюшка, Его Императорское Величество, Александр Николаевич, заявил мне без обиняков: «дайте мне жить!» Не желал он стеснять себя охраной, хоть ты тресни. Еще братья ваши и другая родня все время твердили: «не дело Помазаннику божьем от русского народа стеной отгораживаться». Ну и получили бомбы!

— Не они получили, а отец, под ноги, — поправил я генерала. — Одного не пойму. Почему террористов не взяли до того, как случилось страшное? Ведь потом их в считанные дни похватали.

— Забыли вы, Ваше Величество, как все было. Да, исполнителей арестовали быстро, потому что один раскололся. А других? Ведь три года, не меньше, ушло, чтобы искоренить народовольческую заразу. Непросто нам пришлось тогда. Вон, Судейкин погиб и другие. Только по официальным данным 30 тысяч политически неблагонадежных, а по неофициальным — раза в три больше. Пока всех просеяли, пока то да сё…

— И все же, что с охраной? Вы же смогли быстро поставить ее на твердую почву.

— Смог. Потому что встретил с вашей стороны полное доверие. А при августейшем батюшке вашем все было иначе. Даже взрыв Халтурина в самом Зимнем не помог. Да, после него многое пытались поменять. Не помните Федорова? Того, кто шороху в деле личной охраны навел? Умным был жандармский полковник, дело свое знал. Но провинциал, не пришелся ко Двору, выгнали. Именно его идеи Ширинкин развивал, да и я кое-чем дополнил. И ни одного прокола! Если не считать крушения поезда. Да вы сами знаете, моей вины в том не было. Так и сказал следственной комиссии, и она приняла мою точку зрения.