Волчий клан 3 (СИ), стр. 50

Первыми я бил лучников, которые больше всего угрожали мне и моим друзьям.

Я знал, где они таятся. Пока Шишигин упивался собственным красноречием, я всех сосчитал и всё рассчитал. Дистанция была оптимальной.

Крупная картечь брызнула снопом — одновременно широким и убойным. Пофиг, кто в халате, а кто в кольчуге. Группу стрелков смело, как кегли. Одного вбило в стену, другого перевернуло через камень. Хватило и тем, кого задело краешком — они валились на землю, роняя луки.

Несколько секунд всеобщего шока — и началось суматошное движение, словно режиссер скомандовал: «Экшен!»

Нельзя стоять на месте.

Я скатился с крыльца влево, прицелился, разрядил оставшиеся стволы.

Грохот!

Снова повалились тела. Ватага атамана уже стала куцей — горстка галдящих головорезов, какую можно распинать ногами, как дворовых собак.

Волна веселой ярости захлестнула меня. Обычной человеческой ярости, без всякого Ядра. Да, я уже говорил, но повторю: самурай без меча подобен самураю с мечом, только без меча. Повторение — мать вашу. Наивные засранцы, воодушевленные отсутствием зверя! Я всегда я, сучечки!

Хлестнули две тетивы, с перепугу, вслепую. Одна стрела ушла куда-то в темноту, другая цокнула о стену дома, пройдя в сантиметре от головы Терехова. Он заорал и присел на землю, закрываясь руками. Страха полные штаны — но столько же везения.

— Убить их, убить! — орал Шишигин срывающимся голосом.

Разбойники бросились врукопашную с саблями наперевес.

Я отбросил разряженные обрезы (перезаряжать эти бандуры несколько минут) и выхватил из кобуры на поясе два револьвера. Стволы у них были такие, что можно парировать сабельный удар. Ручная гаубица, не иначе!

Прицельными выстрелами я снял оставшихся лучников и переключился на бегущих на нас с саблями. Проредил, после чего началась потасовка.

Тут уже красиво не расскажешь, потому что красиво ни хрена не было. Крики, свалка, толчея. Никакого фехтования, а только потная и кровавая работа. Брызги крови, выпученные глаза, орущие рты.

Револьверы щелкнули вместо очередного выстрела, и я выхватил черный ятаган.

И пошел вперед, прокашивая ряды врагов. Круговая оборона — это, конечно, неплохая тактика, однако когда идешь на врага, обладающего численным преимуществом, то из ниоткуда появляются новые силы. Особые, зверские. И как же радует ужас в глазах врагов! Сладкий, как лопнувший арбуз!

Мой ятаган гладко снес голову одному из разбойников.

Тем временем каждый занимался своим делом. Игорь защищал лежащую в обмороке Владу, рубил коротко и зло. Третьяк шел вперед, методично орудуя глиняным кулаком-кувалдой, не обращая внимания на удары сабель.

Я спохватился, нашел взглядом Батыра, нашу темную лошадку.

Батыр оцепенел. Выставил ятаган перед собой, но никого не атаковал, костяшки пальцев на рукояти побелели. Его обычно непроницаемое лицо расчертили морщины тяжкого раздумья.

Там, в толпе, были парни, с которыми он вырос. Он их знал по именам, ел с ними из одного котла, ходил в набеги. Не то чтобы он их сильно любил — но резать своих ради чужаков не спешил.

Один лишь Рюмин был безоружным и безучастным. Он наблюдал за всеми так, словно смотрит фильм, интересный, но не имеющий к нему отношения.

Этим он и привлек Шишигина, который со своей роскошной саблей не стремился лезть в гущу боя, но и оставаться в стороне гордость не позволяла.

Предупреждающе заверещал Терехов, показывая пальцем. Шишигин оказался в шаге от Рюмина.

Эта жирная сволочь была сволочью расчетливой до конца. Всё пропало, ватага полегла, но он решил внести свой вклад и выбрал цель — самую доступную. Забрать хоть кого-то. Сыграть не всухую.

Шишигин замахнулся саблей.

— Рюмин, ну не стой как дебил! — заорал я, мимоходом разрубая чье-то тело. — Уходи!

Рюмин даже не повернул головы. Смотрел Шишигину в глаза и на занесенную саблю. Поднял руки ладонями вперед. Манжеты съехали вниз, обнажив браслеты из красной осины на тонких запястьях.

Шишигин обрушил на него саблю.

Клинок со звоном наткнулся на ятаган Батыра.

От такого жесткого блока Шишигин аж всколыхнулся всем телом, бряцая кольчугой-платьем.

В следующий миг Батыр взмахнул ятаганом, вывернув саблю из рук атамана, и резанул его по груди наискось.

Посыпались серебристые кольца кольчуги. Шишигин охнул и прижал руки к ране, сквозь пальцы лилась кровь.

— Батыр, сын шакала! — прохрипел он. — Своего атамана…

— Это тарид, — укоризненно ответил Батыр.

— Ты… неужели всерьез всё это время…

Шишигин упал навзничь и замер бесформенной грудой.

— Атаман мертв! — раздался чей-то крик.

Это стало последней каплей.

Остатки ватаги превратились в кучку мужиков, каждый сам за себя, и каждому вдруг очень захотелось домой.

Кто-то бросил саблю и завыл, чтоб не убивали (убили). Кто-то попятился к переходам. А потом побежали все разом, толкаясь, роняя факелы, теряя оружие.

Мы стояли у крыльца дома, среди тел, среди догорающих на камнях факелов, и слушали, как топот удаляется по переходам мертвого города.

Кто-то вскрикнул — далеко, глухо.

Еще один крик, разнесшийся эхом, — короткий, оборвавшийся, и следом за ним — множественный, торжествующий писк, от которого у меня по хребту прошел мороз.

Кырчи оказались терпеливым народцем. Они сидели в темноте и ждали, когда кто-нибудь ослабнет. Убегающие разбойники поодиночке стали лакомой добычей.

— Всё, — сказал я, опустив ятаган. — Никто наверх не выйдет.

Терехов вылез из-за угла, посмотрел на меня круглыми глазами.

— Господин барон, это же было пороховое оружие!

— Да. Хорошо, что не осталось свидетелей. Верно, Игнат Тихонович?

Он открыл рот. Закрыл. И промолчал.

Победа — это хорошо, а победа без потерь — еще лучше.

У Игоря была рассечена бровь и, возможно, треснуло ребро — он этого не признавал, но дышал коротко и морщился. У Третьяка вся грудь и спина в царапинах. Он заявил, что повреждений нет и попросил воды с маслом. Терехов был цел до неприличия, чем сам был потрясен.

А Влада так и лежала.

Игорь перенес ее в дом и устроил на плаще. Дышала она ровно, лицо спокойное, только очень бледное. Накрашенные алой помадой губы выделялись на этой белизне пугающе.

С телами разобрались просто: стащили в осыпь и спихнули вниз. Бездонная пропасть стала братской могилой для тридцати с лишним человек. Возился в основном Третьяк, потому что после боя ни у кого не было сил, а голем не устает.

Собрались у костерка из обломков древней мебели.

Батыр сидел чуть в стороне и перебирал четки, глядя в темноту. Я подсел к нему. Щелканье четок прекратилось.

— Твой атаман мертв, — сказал я.

— Я заметил, — сказал Батыр.

— Ты не обязан идти с нами. Если хочешь — возвращайся домой.

— С самого начала я был здесь только из-за тарида.

— Почему ты оберегаешь его, Батыр?

Он долго молчал. Четки недвижимо висели на кончиках пальцев.

— Есть люди, которые держат небо, — сказал Батыр наконец. — Не руками. Просто — держат. Тарид ходит по земле без дома, без рода, без имени. Он ничего не берет и ничего не просит. Пока такие есть — мир живет. Кончатся такие — кончится и мир.

Он повернул ко мне смуглое лицо. В его глазах не было фанатизма, только непоколебимая уверенность и тот вид усталости, какой появляется при безнадежной попытке объяснить истину обывателю.

— Атаман поднял руку на тарида, — сказал Батыр. — Он не человека убивал. Он опору рубил. Такое нельзя, Георгий-бек. Ни атаману, ни отцу, ни хану. Никому.

Я оглянулся.

Рюмин сидел шагах в двадцати, у стены, спиной к нам, и курил.

Не знаю, слышал ли он. Наверное, слышал — акустика в этом городе отменная.

Он просидел так до глубокой ночи, зажигая одну сигарету от другой, и никому не сказал ни слова. И действительно тарид!

Влада очнулась под утро.