Волчий клан 3 (СИ), стр. 49

— Слово ты мне давал, атаман, — напомнил я.

— Давал! — с готовностью согласился Шишигин. — И ты мне свое волчье слово дал, я помню, я такое не забываю. — Он поднял мясистый палец. — Только вот беда, барон: слово-то волчье, а ты — не волк.

Он выдержал паузу, наслаждаясь.

— Приехал ко мне человечек. На верблюде, ночью, загнанный весь. И такого понарассказывал! — Шишигин причмокнул. — Про сокровища из норы песчаного пса, например. Про золотишко, от которого горбы у скотины гнутся. И что вам этого мало, потому что здесь будет еще больше!

Он сделал шаг вперед.

— А главное-то, главное! Человечек мне и говорит: а барон-то ваш не волколак. Нету в нем никакого зверя. Не оборачивается он, даже в полную луну не может.

Я молчал.

— И вот стою я, слушаю, — продолжал Шишигин, — и вспоминаю, как этот самый барон у меня во дворе, при всех моих людях, фокус показал. Как я, старый дурак, чуть в штаны не наложил. Как я перед своими лицо потерял и добро задаром отдал. — Голос его стал низким и ровным. — А оно вон как, оказывается. Балаган это был. Ярмарочный балаган.

— Наш носильщик? — уточнил я.

Шишигин ощерился.

— Он самый. Хороший парень оказался, смышленый, я уж в долгу не остался. Добрые дела надобно поощрять.

Отпираться не имело смысла. Я решил выжать из словоохотливого атамана максимум.

— Ты видел, что я умею.

— Фокусы!

— Но скажи мне, о амбициозный атаман, куда ты со своей шоблой лезешь на двух магов?

Шишигин погрозил мне пальцем.

— Блефуешь, собака… Тарид не колдует, а барышня ваша… а-а-а, ты же не знаешь! — он расхохотался. — Это же ее сиятельство носильщика вашего и прислала!

Все повернулись к Владе. Игорь сделал к ней шаг и замер, словно парализованный.

Лицо Влады исказилось в возмущении.

— Что за бред, — фыркнула она. — Ты лжешь, грязная скотина.

Шишигин выглядел обиженным и тут же оставил официальное обращение.

— Э, зачем такое говоришь, женщина? Неприятные слова, плохие. Ты же сама записку написала, с печатью родовой. Орел и молния. Громовы. Э?

— Я. Ничего. Не. Писала, — сказала она с неприкрытой угрозой.

Ее волосы затрепетали от невидимого ветра. Воздух сгустился, как облака превращаются в тучи.

Голос у нее был твердый. И я, находясь в нескольких шагах, чуял: не врет. От вранья идет свой запашок — кисловатый, суетливый, я его даже в прошлой жизни различал. Но хотя Влада и говорила с уверенностью, в ее словах был страх. Не перед нами. Не перед Шишигиным.

Шишигин нервно заозирался. Судя по всему, он рассчитывал, что Влада если и не будет союзником в бою, то не выступит против.

— Госпожа Громова! — с привычной интонацией торгаша воскликнул он, выставив перед собой ладонь, — Секундочку…

Он полез в карман, вытащил оттуда клочок бумаги, не обращая внимания на вылетевшие на землю монеты.

— Вот, взгляните, будьте добры! — проблеял он, протягивая вперед записку.

Я, кажется, понял, что происходит.

— Влада, не смотри… — успел сказать я, но она уже взмахнула рукой, и записка порхнула к ней в ладонь.

Она вчиталась в текст, уставилась на печать, глаза ее расширились.

— Влада?.. — позвал Игорь.

— Я не посылала, — повторила она звенящим голосом, и повернулась к нам, к Игорю. — Я не… я даже не знаю, о чем он…

И вдруг замолчала.

Я видел, как это произошло. Как она открыла рот, чтобы договорить, — и осеклась. Как в глазах у нее что-то дрогнуло, поплыло, и они стали пустыми и растерянными, как у человека, который в разгар речи забыл, о чем говорил.

Она замедленным движением поднесла пальцы к виску.

— Я не… — начала она снова. — В ту ночь она…

— Кто? — тихо спросил Игорь.

У Влады закатились глаза, ноги подломились, и она рухнула на землю. Игорь рванулся и в последний момент подхватил. Влада обвисла у него на руках как тряпичная кукла, запрокинув голову.

Ватага атамана загудела.

— Нежная какая, — хохотнул кто-то. — Совесть, видать, замучила!

— А память-то девичья, насилу вспомнила.

— Заткнулись, — рявкнул Шишигин. К нему вернулась уверенность, как только пропал риск быть унесенным в пропасть магическим ураганом.

— Обморок, — прошептал Игорь и растерянно посмотрел на меня.

Люди, которых поймали на предательстве, ведут себя иначе. Они орут, оправдываются, бледнеют, дерзят, плачут — по-разному, но только не так. Я отметил эту мысль — и отпустил. Разберемся — но потом. Сейчас было достаточно того, что Влада не атакует нас и не поможет.

— Ладно, — сказал Шишигин, сплюнув. — К делу, барон.

Он помахал перед собой саблей, любуясь дорогим клинком.

— Значит, так. Золото, серебро — всё сюда, до последней монетки. Оружие — всё, вплоть до ножиков, которыми ковыряете в зубах. Складываете вон туда, к ступеням, и ручки за голову.

— И? — сказал я, водя взглядом по сторонам и запоминая расстановку сил.

— А потом пойдем наверх. — Он развел руками, бряцая кольчугой-платьем. — Я человек торговый. Мне ваша кровь без надобности, мне добро надобно.

Он врал.

Врал он хуже, чем Влада говорила правду. Даже при многократном численном преимуществе он пытался избежать боя, попахивая кислятиной. Пытался обмануть и зарубить безоружных.

— Предательницу можете оставить здесь, — добавил он, впившись взглядом в лежащую Владу. — У меня есть способ, как разбудить спящую красавицу.

По ватаге пронеслось ржание. Каждый таил в себе надежду приобщиться к пробуждению.

И вот тут Шишигина понесло. Я такое видел не раз: человек начинает говорить по делу, а потом старая обида поднимается изнутри, и он уже не может остановиться.

— Хотя знаешь, барон, что я думаю? — повысил голос он. — Думаю я, что наверх вам подниматься все ж таки не надо. Вы ж, столичные, начнете потом рапорты писать, жаловаться, приказные бумажки строчить. А мне тут жить-поживать да добра наживать.

— Шишигин, ты помнишь, что я тебе говорил? — спросил я.

— Э?

— Что не трону тебя и твоих людей до той поры, пока ты не нарушишь уговор.

— Так я ж говорю: слово я волку давал! — заорал он, и лицо у него пошло пятнами. — Волку, понимаешь ты⁈ Зверю! А ты кто? Никто! Ишак усатый, сын козы! Прощелыга ряженый, который меня, атамана, на посмешище выставил! Фокусом! Балаганным фокусом, как дурня последнего!

Он тяжело задышал, вытер лоб, сплюнул под ноги.

— Пустышка ты. Жынды! Шешенды сыгейим!

Я продолжал сидеть на ступенях крыльца.

Сидел, накинув на плечи пыльный походный плащ, слушал, смотрел, как пляшут факелы, и считал.

Три группы лучников, которые уже расслабились. Ватага с саблями. Тридцать шагов до толпы, десять — до атамана. Каменные стены за спиной, узкая дверь, три окна, обрыв справа. Я впитывал всю эту информацию, чтобы в решающий момент действовать наверняка.

— Всё барон, — отдышавшись сказал Шишигин. — Хватит разговоров. Всё решено. У тебя нет шансов. Сдайся красиво, и умрете быстро. Уж это я обещаю.

Я усмехнулся. В этом он не врал.

— Ты прав, атаман, — сказал я. Он облегченно выдохнул, но я продолжил: — Я действительно не могу превратиться. Сегодня не будет клыков и когтей. Вы умрете иначе.

Я рывком поднялся на ноги.

Плащ соскользнул с плеч и упал на камни.

Они даже не поняли, что видят.

В каждой руке у меня было по обрезу — каждый с четырьмя стволами, заряженными крупной картечью. Лютые монстры, Репеева поставка от каких-то маньячных заморских оружейников.

Я вскинул стволы и спустил курки.

Глава 30

Оборотень

Стволы ударили разом. Зверская отдача дернула мои руки, уши заложило от грохота, в нос ударил сладко-пряный запах пороха.

В подземелье выстрел звучит не так, как наверху. Наверху звук уходит в небо, а тут ему деваться некуда — он бьется о камень, множится, катится по ярусам. Показалось, что дала залп рота мушкетеров.

В этих краях огнестрел был чудеснее столичной магии и страшнее северных волколаков. Не оружие — кара небесная!