Волчий клан 3 (СИ), стр. 35

— Занятно, — негромко проговорил Рюмин, поравнявшись со мной. — Ты мог просто приказать. Ты барон, у тебя грамота, ты начальник экспедиции. Хватило бы одного слова.

— Хватило бы, — согласился я.

— И почему нет?

— Потому что приказ выполняют один раз, — сказал я. — А верят долго.

Рюмин помолчал. Пригубил бутылку вина.

— Знаешь, Лютиков, — сказал он наконец, и в голосе его впервые за всю дорогу не было иронии, — а ведь из тебя, пожалуй, вышел бы недурной князь. Если бы ты был магом.

Он тронул верблюда вперед, не дожидаясь ответа.

А у меня из головы никак не шел тот животный запах, что я почуял на пересохшем русле.

Лагерь поставили в ложбине за грядой, когда солнце уже валилось за барханы.

Костер сложили из привезенного с заставы кизяка и редких сухих веток. Огонь получился низкий, вонючий, но горячий.

Терехов варил кашу, не допустив к кулинарному таинству носильщиков, и был безмятежен. Влада ушла в свою палатку и не показывалась. Рюмин пил чай (внезапно!), глядя в темноту, и молчал, а горькие складки у его рта в свете костра залегли особенно глубоко.

Игорь сидел рядом со мной, яростно полировал палаш и поглядывал на палатку Влады.

— Чего пялишься? — сказал я тихо.

— Я обозреваю окрестности.

— У тебя палаш уже дымится.

Он покраснел, но огрызаться не стал.

Ничего, переболеет. Хотя вот именно тут я в первый раз подумал, что не переболеет.

— Батыр, — сказал я, чтобы сменить тему. — Что водится в этом русле?

Он поворошил палкой костер, помолчал.

— В русле — ничего, — ответил он наконец. — В руслах ничего не живет. Живет под ними.

— Это как?

— Земля тут сухая, а внизу глина. Глина держит воду. Кто копает норы — идет вдоль русел, где мягко. — Он провел ладонью по песку, показывая. — Караванщики знают: увидел старое русло — обходи по камню. По камню он не роет.

— Кто — он?

— По-вашему не скажешь, — Батыр пожал плечами. — У нас говорят «песчаный пес». Но он не пес.

— А кто?

— Никто не знает. Кто видел — не рассказал.

Терехов, помешивая кашу, кашлянул.

— Позволю заметить, в отчетах Корпуса есть упоминания о крупных подземных хищниках южной пустоши, но все они, увы, из вторых рук. Ни одного описания очевидца. Ни одного трупа.

— Местные чудовища? — уточнил я.

— Считается местным фольклором.

— Считается, — спокойно согласился Батыр.

Он не спорил. Я заметил, что он никогда не спорил. Просто говорил свое и замолкал.

Ночью меня разбудило обоняние.

Тот самый запах, кислый и земляной, наполнил пространство. Это было как удар в нос — работает не хуже будильника.

Он был рядом, а не в русле, от которого мы отклонились на полкилометра.

Я выкатился из палатки, сжимая в руке палаш.

Ночь стояла ясная, звездная, в костре теплились последние угли. Верблюды вели себя странно: не орали, не бились — стояли неподвижно, вытянув шеи, и все смотрели в одну сторону.

Я обернулся туда же.

Шагах в двадцати от палаток, стоял Батыр.

Мне бросилось в глаза, что он босой. Сейчас песок был холодным, но все равно есть риск наступить на какое-нибудь гнездо скорпионов. У Батыра должна быть веские причины, чтобы этим пренебречь!

Его взгляд стелился по земле вправо-влево.

— Не двигайся, — сказал он, не поднимая головы.

Я замер.

Песок подо мной шевельнулся, будто под ним кто-то повернулся с боку на бок.

Глава 23

Песчаный пес

Песок будто вздыхал.

Он поднимался и опадал под моими сапогами, медленно, тяжело, как бок огромного спящего зверя. На глубине, пожалуй, полуметра ворочалось что-то живое.

Из невидимых отдушин тянуло густой кислой вонью норы: пот, дохлятина, застоявшаяся звериная моча — и от этой вони у меня сводило челюсти.

— Не двигаться, — одними губами повторил Батыр.

Он смотрел на песок, и по его лицу, всегда спокойному, будто деревянному, сейчас катились крупные капли пота.

Я замер.

Ночь вокруг стояла ясная, звёздная, стылая. Пустошь казалась серебряной. Тихая ночь, в которой особенно зловеще рокочет подземное шевеление. Тварь ворочалась подо мной. Примеривалась, прислушивалась.

Чуйка монотонно твердила, что отсидеться не получится, беда уже пришла. В такие моменты она меня бесила, потому что из прозорливого советчика превращалась в паникера и резала по нервам. Такова оборотная сторона обостренной чуткости.

Тем сложнее было стоять спокойно. Резкий запах неведомого хищника нарочно бил по инстинктам: беги, Жоряныч, беги! Чуйка драла меня изнутри, как пресловутый лисенок, спрятанный спартанским мальчиком за пазухой.

Вспомнилось, как в армии я коснулся ногой растяжки, но вовремя успел замереть. В боевых действиях я не участвовал, то была учебная ловушка со взрывпакетом, но ее срабатывание означало, что я буду делать пятьсот приседаний, пока вся рота стоит в упоре лежа на кулаках.

Тогда я не дернулся. Взял себя в руки и сейчас. Подумаешь — подземное чудовище…

— Тот самый подземный пес? — выдохнул я. Следовало дать неведомой опасности название.

— Кум-ит, — так же тихо ответил Батыр, губы у него почти не шевелились. — Слепой. Видит землёй. Чует, как земля дрожит. — Он говорил монотонно, словно в трансе. — Стой смирно — уйдет. Он не понимает, когда стоят. Ему надо, чтоб бежали. Побежишь — возьмет в землю.

Я почувствовал, как по спине скатилась струйка пота.

До меня дошло.

Кислый запах с душком мертвечины был мне знаком, я учуял его вчера, в пересохшем русле. Тогда я подумал, что ветер донес запах логова, берлоги, но, видимо, от русла тянулась система туннелей. Или существо прокапывает их на ходу?

Как бы то ни было, оно засекло нас там и следовало за нами, ориентируясь на дрожь земли от верблюжьих копыт. Батыр ошибся — уход от русла не обезопасил нас.

Теперь настало время позднего ужина.

Тварь испускала запах явно намеренно — чтобы мы зашевелились. Я с опасением глянул на верблюдов. Те стояли смирно, рядом с ними на воткнутом в землю копье висела тряпка с пряным запахом — Батыр постарался.

Не заметив колебаний, тварь двинулась в сторону от меня.

В центре лагеря вспучился песок и на самой вершине обвалился внутрь, словно жерло маленького вулкана. Послышалось хриплое дыхание. Мелькнул кончик морды — и в эту же секунду тварь издала дребезжащий вопль.

Все мигом проснулись, лагерь пришел в движение.

Из палатки выбежал Игорь. Палатка, где ночевал Терехов, дернулась и смялась — спросонья он в ней запутался. Появились носильщики. Вышел Рюмин, во рту его дымилась сигарета, он как всегда не спал. Согнувшись в поясе, из палатки выглянула Влада — на ней была невесомая ночнушка, с трудом удерживающая грудь.

— Всем замереть! — гаркнул я. — Кто шевельнется — прибью, если выживет!

Меня послушались даже верблюды.

В наступившей тишине я слышал дыхание всех присутствующих и собственное биение сердца.

Вулканчик в середине лагеря осел. Вспученный холмик пополз через лагерь, словно наугад.

Я стоял столбом и прислушивался к скребущему рокоту. Мышцы свело от неподвижности. Пот тёк по спине. Сейчас я боялся не за себя — лишь бы никто из наших не дернулся.

На пути движения холмика стоял Рюмин. Он смотрел под ноги с брезгливым интересом. Рюмин не дрогнул, даже когда подземное движение приподняло его. Не бесстрашный — отбитый, блин. И точно блаженный тарид.

Существо проследовало дальше, а Рюмин затянулся сигаретой.

Влада уже парила в воздухе на высоте двух метров. Носильщики (и не только они) задрали головы — ночнушка у нее была едва ли до середины бедра.

А тварь двинулась как раз к носильщикам. Я молился, чтобы никто из них не дернулся.

Один дернулся.

Вчера он таскал тюки, ставил палатки, ухаживал за верблюдами. Веселый, простой, с замызганной колодой игральных карт в кармане, которые были главным развлечением наших носильщиков.