Волчий клан 3 (СИ), стр. 34

Вокруг нее вились трое наших носильщиков. Не сговариваясь они решили сосредоточить всю свою исполнительность вокруг столичной красотки-баронессы. Разве что пальмовыми опахалами не обмахивали.

Рюмин ехал вообще где-то сбоку, то отставая, то вырываясь вперед. Смотрел на облака, иногда спешивался, чтобы понюхать какой-нибудь цветок или подобрать любопытный камень. То и дело я ловил блеск бутылки у его губ. Он выглядел самым беззаботным среди нас, но я-то знал, что внутри он напряжен как струна.

Голову Челищева я у него наутро забрал: хорошего помаленьку. Мало ли до чего эти двое договорятся.

Итого шестеро нас, если не считать носильщиков, Челищева и верблюдов. Шесть человек и столько же не особо согласованных между собой интересов.

Вот это меня немного напрягало.

Это тебе не ротой командовать, где есть устав, погоны и приказы. Терехов подчинялся Корпусу. Рюмин — формально тоже Корпусу, а фактически никому (в том числе себе). Влада числилась при мне куратором, то есть надзирателем, что вообще-то противоположность подчинению. Да еще и что-то своё мутила, то ли для Канцелярии, то ли для кого-то еще. Батыр служил атаману и как будто Рюмину. По-настоящему со мной был только Игорь.

Ну и ладно. Нюх при мне, чуйка при мне, голова при мне. Разберемся.

Днем навалилась жара.

Солнце висело прямо над макушкой и жарило, как открытая печная дверца. Вроде и не пустыня, а так, что-то вроде нашей Средней Азии или Монголии, но воздух над коричневыми барханами дрожал и плыл. Черные очки — спасибо тебе, Репей, где бы ты сейчас ни был, — превратились из маскировки в предмет первой необходимости.

Разговоры сами собой стихли. Только скрип седел, шорох песка да мерное чавканье верблюжьих жвачек.

Я ехал и раскладывал по полочкам то, что мне давал нос.

От Терехова тянуло табаком, чернилами и легким страхом — было очевидно, что он комфортнее чувствует себя в кабинете, однако очарован древними тайнами и потому лезет вперед, даже через страх. Это внушило уважение.

Батыр пах бараньим жиром, специями, медью и железом, а еще от него исходило ровное спокойствие человека, который тут дома.

Влада, кстати, в походных условиях перестала скрывать свой запах. От нее веяло свежим бризом изысканного парфюма, а что касается эманации… Я нахмурился, впервые учуяв такой спутанный клубок. Было в нем нечто угрожающе-тревожное, как если бы из реального клубка ниток вдруг высунулся костлявый палец и погрозил тебе…

Спор начался в полдень, когда мы вышли к высохшему руслу реки

Это была широкая, метров в двести, полоса потрескавшейся глины и наносного песка, извивающаяся между барханов.

Терехов оживился, зашуршал картой.

— Вот! Вот оно, господа! — Он тыкал пальцем то в карту, то в сторону русла, привставая в седле. — Сухое русло реки Ад-Дариа. Съемка Корпуса, тридцать шестой год. По нему выйдем к долине на трое суток раньше, чем в обход. Дно ровное, твердое, песок не сыпучий, верблюды пройдут как по мостовой!

Батыр развернул своего верблюда поперек нашего маршрута.

— Нет, — сказал он.

Одно слово — и замолчал.

Терехов снял очки и проморгался.

— То есть как — нет?

— По руслу не пойдем. Пойдем в обход, по гряде.

— Позвольте! — Терехов замахал картой, как флагом. — Обход — это лишних трое суток! Это лишняя вода, лишний корм, лишний риск! У нас расчет по припасам, у нас смета, у нас, в конце концов, съемка Императорского Корпуса, а не бабкины сказки!

— Карта твоя старая, — спокойно сказал Батыр.

— Недавно же съемку делали! Да и видно же, что сухо.

— Сейчас там земля пьет.

— Что, простите?

Батыр не ответил. Он смотрел на русло, приложив ладонь козырьком, и молчал. По его лицу было видно: объяснять он не считает нужным.

И тут вмешалась Влада.

— Георгий, — проговорила она, — позвольте заметить очевидное. Перед нами карта Императорского Исследовательского Корпуса, составленная учеными людьми, и слово… — она сделала паузу ровно такой длины, чтобы стало неприлично, — слово проводника, нанятого разбойником, который еще вчера собирался вас убить.

Вот теперь стало тихо по-настоящему.

Батыр медленно повернул голову. Лицо у него не дрогнуло, но что-то в воздухе изменилось — как будто в жаркий полдень потянуло холодком. Влада не удостоила его взглядом.

Игорь смотрел на меня.

Полдня в пути — и вот вам, пожалуйста, первый раскол.

И решать его мне.

Скажу «по карте» — потеряю Батыра. Вряд ли он сбежит, он останется и будет вести, но перестанет говорить. Человек, который знает пустыню и молчит, — это мертвый груз, который однажды промолчит в самый неподходящий момент.

Скажу «в обход, потому что я так сказал» — Терехов смолчит, но затаит. Ученые обиды долгие, а он еще и запишет, а нам с ним еще идти и идти.

Я спрыгнул с верблюда, легко приземлившись на согнутые ноги.

— Отдохните пока, — сказал я, махнув рукой на небольшую рощу. — Я скоро вернусь.

Взяв у Терехова карту, я пошел вниз, к руслу.

Глина под ногами была твердой, как обожженный кирпич, и вся в трещинах — узор, будто кто-то разбил гигантскую тарелку и сложил куски с большими зазорами. Иссушенные солнцем струпья грязи хрустели под подошвами сапог.

Я прошел несколько десятков шагов, присел на корточки. Снял очки. Ничего подозрительного.

Медленно втянул воздух через нос.

Первое, что дало русло, было ожидаемым: пыль, раскаленная глина, легкая нота соли. Река была пресная, но при высыхании всё равно получился осадок.

Я склонился ниже.

Из трещин тянуло сыростью. Не свежей, а затхлой, тяжелой, какая бывает в затопленном подполе. Значит, вода под глиной все-таки была. Не питьевая, мертвая, но была. И держала под коркой слой раскисшей грязи.

Я сделал еще несколько шагов вперед, но вовремя остановился, почувствовав, как кольнула чуйка. Всплыло воспоминание, как я в детстве проверял на реке лед — шаг за шагом, пока тот не треснул.

Я обнажил палаш и погрузил клинок в трещину между сухими плитами. Вытащив его, я увидел влажный грязевой след. Пахло так себе.

Земля пьет. Вот оно что. Корка сверху твердая, а под ней — жижа. Верблюд с грузом продавит и уйдет по брюхо. Батыр был прав.

И тут, когда сменилось направление ветра, я учуял еще кое-что.

Оно шло не из трещин, а как бы вдоль русла, низко, стелясь по глине, и было настолько чужим, что у меня на загривке зашевелились волосы.

Пахло мокрой землей, мертвечиной и еще чем-то кислым, едким, вроде муравьиной кучи, но во сто крат гуще. Отчетливое живое присутствие, пропитавшее пространство. Так пахнет нора, где живет кто-то большой, и давно.

Наверху меня ждали с нетерпением. Терехов ходил взад-вперед, избегая встречаться взглядом с Батыром.

— Игнат Тихонович, — позвал я, и он подошел ко мне. — Ваша карта — отличная карта. Съемка добротная, глазомер у ваших предшественников был отменный.

Терехов приосанился и засопел в прокуренные усы.

— Но у карты есть один недостаток, — продолжил я. — Карта не нюхает.

— Простите?

— Дайте мне свою руку.

Он протянул ладонь, и я смачно вложил в нее шмат жидкой грязи, который до сих пор прятал за спиной. Шлеп!

Терехов дернулся, но тут же его глаза за стеклами очков расширились — не в возмущении, а в искреннем удивлении.

— Под коркой жижа, — пояснил я. — Пойдем по руслу — потеряем верблюдов вместе с грузом. — Я повернулся к Батыру. — Веди по гряде.

Терехов медленно перевернул ладонь вниз — шматок грязи влажно шлепнулся на землю.

— Вы взяли это в русле? — на всякий случай уточнил он.

— Именно.

— Тогда, разумеется! — Он поспешно вытер руку о штаны и полез за полевой тетрадью. — Позвольте, я запишу поправку к съемке! Русло Ад-Дариа, состояние грунта… как вы сказали? — Он повернулся к Батыру. — Земля пьет? Прекрасная формулировка, я так и внесу!

Батыр тронул верблюда и, проезжая мимо, коротко глянул на меня. Ничего не сказал.