Штормбрейкер (ЛП), стр. 74

— Не знаю. Я даже не думал, что такое возможно.

На этот раз я ему верю.

— Есть ли кто-то, кто может знать? — Я думаю о докторе Эзе и её исследованиях. Я до сих пор уверена, что она знает больше, чем говорит.

Рук пожимает плечами. — Возможно. Думаю, «Щит» знает о Хранителях больше, чем признает.

Я медленно киваю. В этом есть смысл.

По мере того как Шторм приближается, мы сидим бок о бок в комфортном молчании. Мне нравится, что у меня никогда не возникает потребности заполнять паузы между словами. Рук любит тишину так же сильно, как и я.

Я делаю вдох, впитывая запах приближающейся грозы. Этот свежий, электрический привкус покалывает язык.

— Какая часть тебе нравится больше всего? — спрашивает он.

— Ощущение того, что ты абсолютно жив, — отвечаю я, не раздумывая. — Будто я могла бы раздавить валун, снести здание или обрушить небо.

Он улыбается, уголок его рта приподнимается. — Мне нравится, что это почти похоже на прикосновение к самой вселенной, — говорит он. — Или даже к чему-то за её пределами. Знаю, когда-то люди верили в богов, и клянусь, когда эта энергия течет по моим венам, кажется, будто где-то там действует высшая сила, творящая свое волшебство.

Я киваю.

— Да, я понимаю, о чем ты.

Он смотрит на меня, и наши взгляды встречаются. Этот момент вспыхивает искрой. Зарождением огня, который может превратить нас в пепел.

— У тебя есть еще семья? — спрашивает он, и я киваю.

— Мои бабушка и дедушка, — говорю я. — Со стороны матери. Они тоже со мной не разговаривают.

— Вы близки?

— Не особо. Мы ужинаем вместе каждые несколько месяцев, они задают пару вежливых вопросов о школе и друзьях — вот и всё. Присылают что-нибудь приятное на день рождения.

Я пожимаю плечами, делая вид, что мне всё равно, но это не так.

Я думаю о Тринити и Робинсах, о том, как у неё было две пары бабушек и дедушек, тети, дяди — все они были продолжением её близкой семьи. Но в итоге она тоже всех их потеряла.

— У моей мамы есть сестра, и мой кузен Анан учится на третьем курсе, — говорю я. — Мы иногда видимся. У папы была сестра, но она умерла еще до моего рождения. Она влюбилась в Одиночку.

Я шепчу эти слова, и Рук бросает на меня взгляд, его брови ползут вверх.

— Серьезно?

Я киваю. — Это почти разрушило их семью. Она забеременела, а потом… он убил её. Мои родители взяли ребенка к себе. Рейна. Так что технически он был моим кузеном, но во всех смыслах, которые имели значение, он был мне братом.

— Мне так жаль, — говорит Рук. — Это должно было быть тяжело для всех. — Он издает ироничный смешок. — Полагаю, я понимаю, почему ты меня ненавидишь.

— Это неправда. Я не ненавижу тебя.

Он одаривает меня скептическим взглядом.

— Больше нет, — говорю я, теребя свободную нитку на манжете рубашки. — Я никогда тебя не ненавидела. Я просто не доверяла тебе, но я ведь тебя не знала. Я судила о тебе по тому, что говорили другие.

Он моргает, а я вздыхаю и качаю головой. — К тому же, ты прав. Моя семья такая… разобщенная. Такая безлюбовная. Звучит чертовски жалко.

Я отвожу взгляд, не в силах смотреть Руку в глаза, боясь увидеть в них что-то, что меня ранит.

Теплая рука ложится на мою и переплетает свои пальцы с моими. — Ты не жалка. Ты не несешь ответственности за всё это.

Я с шумом выдыхаю, когда порыв ветра дергает его волосы, разбрасывая пряди по щекам.

Мне хочется протянуть руку и убрать их.

— Думаю, многие люди видят девушку, у которой есть всё, — говорит он тихо. — Но они не видят настоящую тебя.

Его слова бьют прямо в цель, и становится так легко оттого, что хоть кто-то меня понимает.

— Что-то вроде того, — соглашаюсь я. — Но я не хочу жаловаться. Я выросла, имея всё, что только могла пожелать. Я не…

— Одиночка, — заканчивает он. — Ты можешь это сказать.

— Прости. — Я тру лицо рукой. — Старые привычки.

— Ты правда думаешь, что мы живем так уж плохо? — спрашивает он мягко. — Ты всё еще уверена, что в Домах жизнь лучше?

— Нет, — отвечаю я не задумываясь. — Больше нет.

Его губы сжимаются, когда над головой разрывается облако. Энергия ударяет в землю, раздуваясь плазменной дугой, закручиваясь аметистовыми искрами. Рук спрыгивает с камня и протягивает мне руку. Я вкладываю свои пальцы в его ладонь, и мы делаем несколько шагов вглубь открытой равнины.

— У тебя есть полное право ненавидеть меня, — говорю я. — За всё. За то, кто я есть. За то, что я представляю. Всё это правда. Все уродливые, ужасные стороны.

— Я не ненавижу тебя, — говорит он тихо.

— «Больше не ненавидишь», ты это имел в виду?

Он усмехается, но не отвечает.

— Можно задать тебе вопрос? — начинает он спустя мгновение.

— Конечно. — И я не шучу. Я хочу рассказать ему всё. Абсолютно всё.

— Ты когда-нибудь чувствуешь, что можешь… контролировать это? Искру?

Я тихо выдыхаю.

— Не уверена. А ты?

Он пожимает плечами и снова смотрит на небо.

— Может быть.

— Что, по-твоему, это значит?

— Понятия не имею, — отвечает он. — Но это точно что-то значит.

Его выражение лица нечитаемо, и я гадаю, не скрывает ли он от меня что-то еще.

Ветер усиливается, и горизонт озаряется новыми вспышками. Рука Рука сжимает мою крепче, и в горле встает комок эмоций. Я не должна чувствовать такую связь с ним. История о Рейне и его биологической матери должна была стать напоминанием, но я не боюсь. Кажется, что у нас всё будет иначе. Но, вероятно, я просто бегу впереди паровоза.

— Подержишься за меня? — спрашивает он. — В прошлый раз…

— Да, — говорю я. — Я хочу сделать это снова.

Вспышки ультрафиолетового света озаряют облака, словно клубы порохового дыма. Здесь, на открытом пространстве, я чувствую себя еще ближе к этому, как будто могу стать единым целым с небом.

Мои губы приоткрываются, когда облако взрывается и зазубренные полосы Искры устремляются к нам.

Она знает, что мы здесь, и мы ждем.

Я готовлюсь к удару. К агонии, предшествующей спокойствию, не уверенная, был ли прошлый раз случайностью.

Нас накрывает. Я ахаю, когда свет пронзает меня, обжигая конечности и кости, но уже не с той разрушительной силой, что я знала раньше. Рука Рука сжимает мою, и кажется, будто наше прикосновение концентрирует силу, фильтруя её через меня, а не вливая в меня. Каждая клетка моего тела шипит и пульсирует, оживая.

Смех пузырится в горле. Обостренная эйфория, которая изгибается и сплетается сама в себе, и я не просто чувствую всплеск плазмы и треск искр вокруг нас.

Я чувствую всё.

Небо, звезды и далекие планеты, вращающиеся в вышине.

Я — пар и дыхание.

Взрывающаяся земля и бурлящая вода.

Я открываю рот, кричу в пустоту ветра и просто отпускаю всё.

Сплетение эмоций. Печали. Потери лучшей подруги. Семьи.

Ухода от всего, что я знала всю свою жизнь.

Я выбрала другой путь, и теперь мне придется найти новый способ существовать.

Может быть, это начинается сегодня.

Я смотрю на Рука, который наблюдает за мной с ухмылкой на лице. Небеса, у него прекрасная улыбка. Дело даже не в физическом совершенстве; дело в том, как он улыбается всем телом, будто понимает саму суть радости.

Я задаюсь вопросом, не ошибалась ли я во всём, во что верила раньше.

Фиолетовые искры пляшут в его волосах и на одежде. Я тянусь, чтобы поймать одну из них пальцами, но он притягивает меня к себе, обвивая рукой мою талию.

Сердце колотится, когда он выдыхает прямо мне в губы.

— Рук, — шепчу я.

А затем он целует меня, и я забываю обо всём на свете.

Глава 51

Его руки зарываются в мои волосы, он придерживает мою голову, откидывая её назад. Фиолетовые искры шипят в пространстве вокруг нашей кожи, наполняя воздух гулом, будто они чувствуют нечто, растущее между нами.

Я пытаюсь не вдумываться в это слишком глубоко. Я просто растворяюсь в моменте. В тепле, разливающемся по конечностям, и жаре в животе, когда наши языки сплетаются. Он стонет мне в рот, прижимаясь всем телом, направляя мои бедра против холодного камня у меня за спиной и лихорадочного полотна его тела.