Штормбрейкер (ЛП), стр. 62

Я ожидала такого поведения от своих родителей. Но Робинсы? Я думала, они другие. Они всегда были такими добрыми и понимающими — теми родителями, к которым можно было прибежать, если мы попадали в переплет. Теми, кто заступался за нас, когда нам нужна была поддержка взрослых.

Но, видимо, они ничем не отличаются. Да и как могли бы? Думаю, детские шалости — это не то же самое, что идти против своего Дома. Всё, что у них есть, держится на их покорности Обществу. Если бы они признали Тринити, они бы всё потеряли? У них ведь есть еще один ребенок, о котором нужно беспокоиться.

Тринити грустно смотрит на меня. — А что мне еще остается делать?

Я ненавижу этот ответ, но вынуждена признать, что она права. Мгновение спустя из ванной выходит Домино, также одетая к сегодняшнему вечеру.

— Эй, — говорю я. — Готовы спускаться?

Она кивает, обменявшись с Тринити натянутой улыбкой.

Ни одна из них ничего мне не сказала, но я не чувствую особого тепла между ними. Не знаю, ведет ли себя Тринити как сноб и чувствует ли это Домино, но я отмахиваюсь от этих мыслей — у меня сейчас слишком много других поводов для беспокойства.

Робинсов на церемонии не ждут, а у меня нет такой роскоши.

Наше противостояние с отцом вот-вот закончится, хочет того кто-то из нас или нет.

Церемония присяги — это помпезное событие с изысканными закусками, коктейлями и развлечениями. Родители наряжаются, чтобы похвастаться своими детьми и любыми бессмысленными активами, накопленными ими со времени последнего светского раута Общества. Сегодня пятница, комендантского часа нет, так что всех ждет долгая ночь. На самом деле, празднование будет продолжаться все выходные.

Джорни встречает нас у своей двери с широкой улыбкой.

— Эй! — машет она. — Кто здесь самый взволнованный?

Её энтузиазм царапает мои и без того расшатанные нервы.

— Честно говоря, ты выглядишь немного бледной, Поэт, — говорит она, пристально разглядывая меня. — Ты в порядке? Не собираешься потерять сознание? Может, принести ведро?

Я вижу, как Домино кладет руку на плечо Джорни и многозначительно на неё смотрит.

— О-о-о, — спохватывается Джорни, хлопая себя по лбу. — Точ-ч-но. У тебя же семейные разборки на носу, да? Твои родители злились или что-то в этом роде? Что они сказали? У тебя теперь неприятности? И как вообще это работает, когда кто-то вроде тебя меняет Дома?

Она тараторит так быстро, что у меня начинают пульсировать виски.

— Не думаю, что Поэт хочет об этом говорить, — говорит Домино, и я бросаю на неё благодарный взгляд.

— Да-да, — говорит Джорни, имитируя движение руки, будто застегивает рот на молнию и выбрасывает ключ. Я тру затылок и заставляю себя успокоиться, потому что она права.

Прежде чем эта ночь закончится, меня действительно может стошнить.

Мы входим в огромный бальный зал Эмери с высокими зеркальными потолками, богато украшенными плиткой полами и хрустальными люстрами. Официанты в черных жилетах и галстуках снуют по залу, балансируя подносами с канапе и фужерами с игристым вином. Прибыло уже много родителей учеников, сверкающих драгоценностями и облаченных в свои лучшие наряды. Я чувствую запах их дорогого парфюма еще от входа.

Домино и Джорни заминаются на шаг позади нас с Тринити, и я понимаю, что для них это совершенно неизведанная территория. Мы с Тринити были на миллионе таких вечеринок, и я даже представить не могу, каково это — видеть всё это свежим взглядом.

Я замечаю, как кто-то из новых подруг Тринити машет ей, подзывая к себе, включая эту пугающую девчонку Руби. — Мне нужно поздороваться, — говорит Тринити. — Увидимся скоро.

Она не ждет ответа и уходит. Я несколько секунд смотрю ей вслед, слегка задетая её поспешным уходом. Отгоняя эти мысли, я поворачиваюсь к Домино. — Твои родители придут?

Она кивает, нервно покусывая губу. — Да, но им будет так неловко. Все такие вычурные.

Как по команде, я слышу, как кто-то называет её имя. К нам спешит пара и обнимает Домино. Её мама очень на неё похожа, та же смуглая кожа и блестящие черные волосы; она берет лицо Домино в ладони и целует её в обе щеки. Домино рассказывала мне, что Парсонсы держат успешный хозяйственный магазин и мастерскую, именно так они смогли позволить себе оплатить обучение в Эмери.

— Я так горжусь тобой, — шепчет миссис Парсонс, и на её глазах наворачиваются слезы. — Я уже говорила, как сильно я горжусь?

— Ма-а-ам, — фыркает Домино, высвобождаясь из объятий матери и в шутку отмахиваясь. — Только раз тысячу.

— Ну, я просто так горжусь! Джорни! — говорит она, поворачиваясь к ней. — Я видела твоих родителей, когда мы входили.

— Мам, пап, это моя подруга Поэт Грейвс, — говорит Домино. — Мы живем в одной комнате и вместе проходим обучение кадетов.

Взгляды Парсонсов устремляются на меня, и их глаза расширяются.

— Здравствуйте, — говорю я. — Очень приятно познакомиться.

— Мне тоже очень приятно, — говорит отец Домино, протягивая руку и пожимая мою. — Вы будете присягать вместе с моей дочерью?

Он задает этот вопрос с легкой заминкой, намекая на то, что новости о моем переходе дошли до всех.

— Да, — отвечаю я. — Будем.

— Поэт разозлила всю Фиаму! — восторженно восклицает Джорни, абсолютно не осознавая неуместности своих слов. — Но я считаю, это даже круто.

Второе утверждение немного смягчает первое.

К счастью, меня спасают от дальнейших наблюдений Джорни, когда она кричит: «Мам!» — практически мне на ухо. Две семьи объединяются, оживленно переговариваясь, и я пользуюсь возможностью, чтобы незаметно улизнуть.

Зал заполняется людьми. Я лавирую между группами, некоторые лица мне знакомы. Те, кого я не узнаю — явно родители из других Домов.

Я ищу в толпе хоть одно дружелюбное лицо, гадая, найдется ли такое в этой комнате.

Я огибаю компанию людей и замираю, когда замечаю Рука, стоящего у стены с бокалом. Я впервые вижу его в парадной форме, и эффект от увиденного… ошеломляющий.

Приталенный китель обтягивает грудь и плечи, сужаясь к талии так, словно ткань сама поклоняется ему. Благодаря нашим тренировкам он стал еще мускулистее, что сделало его фигуру более сухой и сильной.

Его мощные бедра в облегающих брюках и высокие кожаные сапоги производят на меня странное впечатление. Волосы наполовину собраны, верхняя часть завязана в узел. Может, он чувствует мое внимание, потому что его взгляд находит меня в толпе, вызывая внутри волну жидкого тепла.

С той ночи, когда мы выбрались из города, у нас установилось некое подобие вежливого перемирия. Это не совсем дружба, но уже гораздо меньше колкостей. Мне удается не говорить ничего откровенно нелепого уже по крайней мере несколько дней. Несмотря ни на что, он — единственный, кто понимает, через что я прохожу. Делиться с кем-то этим секретом — не просто приятно, это глоток свежего воздуха.

И хотя он всегда осторожен в нашем общении, я думаю, он чувствует то же самое.

Никто из нас не мог бы объяснить, что произошло в ту ночь, когда мы держались за руки и пережили бурю. Когда вместо боли мы оба почувствовали себя легче воздуха. Всё, что я знаю — я надеюсь, у нас будет шанс повторить это.

Его губы сжимаются, и уголки приподнимаются в едва уловимом знаке приветствия, прежде чем его цепкий взгляд блуждает по мне с такой интенсивностью, что я ощущаю его почти физически, как прикосновение.

— Поэт, — раздается голос слева, разрывая мою связь с Руком.

Нокс.

Он тоже при параде, и хотя выглядит он неплохо, это не идет ни в какое сравнение с Руком. Я одергиваю себя. Не стоит думать так о человеке, который в этой комнате даже больший изгой, чем я сама.

Нокс замечает Рука, и они обмениваются враждебными взглядами. Насколько я знаю, Ноксу удавалось держаться подальше от Рука, и я надеюсь, что их «братская» перепалка на этом закончена.

— Ненавижу этого парня, — говорит Нокс низким голосом. — Скоро он получит по заслугам.