Лучшая из худших вещей (ЛП), стр. 74
Мы справимся. Я знаю, что справимся. И если твое предложение все еще в силе… я согласна. Полностью. Здесь и сейчас. Где бы ты ни был. Что бы ты ни решил. Я выбираю тебя. Я выбираю нас. Я выбираю это. Логан… это всегда был ты. Всегда был только ты. Просто тогда я этого еще не знала.
69
Другая история
Тихий, холодный, укутанный туманом Тихий океан молча смотрел на нее в ответ.
Прошло пять часов.
И ничего.
Телефон в заднем кармане, который совсем недавно разрывался от уведомлений, теперь был переведен в беззвучный режим — с одним-единственным исключением. Ей успела написать растерянная мать, внезапно переставшая хранить молчание свекровь и даже, черт возьми, школьная учительница английского. Подкаст разлетелся как лесной пожар. Но от Логана… от единственного человека на этой планете, который сейчас действительно имел значение… не было ничего.
Полная тишина.
И потому пару часов назад, когда невероятный подъем от того, что она призналась всему миру в своей любви к нему, начал понемногу угасать, Николь накинула куртку и незаметно вышла из квартиры Мари подышать воздухом.
Вместо этого она бесцельно бродила по окутанным туманом улицам его бывшего города, шаг за шагом повторяя их маршрут, заново проживая всю их историю, вспоминая, каково это было — тем идеальным летом — узнать настолько настоящую любовь. Словно призрак, она прошла каждый уголок этого крошечного городка площадью всего в две квадратные мили. Сырым, холодным мульчированным дорожкам, по которым они бегали; темному участку Пир-авеню с их любимыми булочными и закусочными; спящей кабинке в углу их закусочной, где пластиковые солонки и перечницы аккуратно ждали уже кого-то другого.
И теперь, стоя одна на их пляже, пока волны разбивались о берег, прилив наступал, а зимний ветер кружил вокруг, она подошла ближе к воде, зачерпнула ладонями ледяную пену прибоя и смыла слезы, пока соль не перестала щипать лицо, а холод — чувствоваться в онемевших пальцах.
Она выложила все карты на стол.
Она боролась изо всех сил.
Но до этого…
Она сама отпустила его.
Сама оттолкнула его за две тысячи миль.
И теперь, когда адреналин окончательно схлынул, она поняла.
Не каждая любовь длится вечно.
Не каждую ошибку можно смыть.
И потому, держа в руках туфли и носки, она медленно побрела обратно вверх по холму, мимо наспех припаркованных машин и шумных баров, мимо спящих книжных магазинов и выцветших кафе-мороженых, пока не свернула на Хайленд-авеню, а затем — на улицу Мари. Замерзшая. Повзрослевшая. И наконец… наконец готовая позвонить Дэйву, принять правду, дождаться, когда имя Логана появится жирным шрифтом в очередном пресс-релизе, написанном за шесть штатов отсюда, и перевернуть страницу той любви, которую она сама позволила потерять.
Но когда впереди показался дом Мари — толстые розовые оштукатуренные стены, выцветшая испанская черепица, мягкий теплый свет, льющийся из окна гостиной, словно звавший ее домой, залечивать разбитое сердце, — Николь вдруг рассмеялась.
Потому что все это уже не имело никакого значения.
Потому что прямо на тротуаре сидел Логан Милграм. В потертых синих джинсах. С идиотски счастливой улыбкой. Обхватив руками согнутые колени.
— До меня дошел слух, что ты меня любишь!
— Это правда! Ты мой капитан Уэнтворт! «Ты пронзаешь мою душу!»
Он рассмеялся, поднялся с бетона, вытер ладони о джинсы, а она бросилась ему на шею, пока он обнимал ее за талию. Но когда Николь потянулась к его губам, он мягко удержал ее, сияя улыбкой.
— Ты, Николь Спайер, устроила мне просто грандиозную охоту за диким гусем.
— Ты принял ту работу? Где ты…
— В следующий раз, когда решишь действовать по-крупному, сначала попробуй начать с малого.
— Ты переехал в Чикаго? Ты…
— Когда я приземлился… примерно полтора часа назад, — сказал он, проводя большим пальцем по поясу ее джинсов. — У меня было тысяч десять уведомлений. Люди нашли меня в LinkedIn. Нашли в Фейсбуке. Я вообще не знал, что он у меня еще есть. Оказывается, сообщения там приходят в отдельное приложение. Было очень… шумно…
— Ты прилетел домой? — сердце Николь едва не выпрыгнуло из груди. — Ты живешь здесь?
Он кивнул, улыбаясь и не переставая касаться ее.
— Я живу здесь. В Калвер-Сити. Только что вернулся со встречи в Нэшвилле. Я сделал это. Открыл собственное агентство. Когда ты ушла и мне стало нечего терять, я вдруг совершенно ясно понял, что ты была права. Я хотел чего-то, что принадлежало бы только мне. И удерживала меня вовсе не работа мечты в Чикаго. И даже не ты. Меня удерживала мысль, что ты сможешь любить меня только в том случае, если моя жизнь будет стабильной, если рядом со мной тебе будет легко и спокойно. Что наши отношения возможны лишь до тех пор, пока я тебя не подводил, пока не усложнял тебе жизнь. Что ты не сможешь любить меня, если я открою бизнес и прогорю. Особенно когда у тебя появится ребенок, когда ты будешь учиться жить без Гейба, если я перестану постоянно ставить твои потребности выше своих. И это уже моя вина. Ты никогда не просила меня отказываться от всего этого. Никогда не просила жертвовать собой. Мне следовало рискнуть, пока ты еще была рядом. Мне следовало поверить в себя, пока ты еще была моей. И, кстати, почти по теме… Мы с Эрикой только что подписали трехлетний договор аренды офиса на Джефферсон. Так что теперь у меня официально нет ни цента.
— Правда? Господи… Я так тобой горжусь. Я так счастлива, — сказала Николь, притягивая его ближе и прижимаясь лбом к его лбу.
Он ухмыльнулся и осторожно прижал ее руки к бокам.
— Терпение, Миссури. Дай мне сначала закончить рассказ, хорошо?
Николь закатила глаза и жестом показала ему продолжать.
— Так вот, — сказал он. — Оказывается, моя невестка слушает ваш подкаст. Жена Мэтти. Я же рассказывал, что в прошлом году она тоже проходила ЭКО. В общем, она звонит мне, сходит с ума, наконец складывает два и два и понимает, что та самая Николь, из-за которой я рыдал на День благодарения, — это ты. Потом мне начинают писать буквально все из PS. Клиенты звонят. За это тебе отдельное спасибо. Великолепный способ обойти мой пункт о запрете переманивания клиентов. Пока ехал сюда, успел назначить четыре встречи. Потом звонит половина маминого книжного клуба. Потом журналист из Issaquah Reporter. Все присылают ссылку. Все говорят, что это самое милое, что они когда-либо слышали. И я включаю выпуск прямо на взлетной полосе. Очень хорошо сделано. Немного жутковато, конечно, но так уж и быть, прощу. Потом реву в самолете — за это тоже спасибо. И почти готов кого-нибудь убить, потому что это LAX, самолет целую вечность не может получить свободный гейт, а я отчаянно хочу к тебе. Потом еще бесконечно ждать машину, поэтому я звоню Дэйву и умоляю его меня забрать…
— Дэйву? Да Дэйв меня ненавидит.
Логан закружил Николь и указал на темно-синий Prius, стоявший через дорогу. В тот же миг Дэйв поднял взгляд от светящегося экрана телефона и впервые по-настоящему улыбнулся. Николь улыбнулась ему в ответ, крикнув, что ей очень жаль, что он был прав и что она будет сидеть с его детьми до конца своих дней. В ответ он лишь покачал головой, отдал ей странноватое маленькое приветствие и уехал.
— Ладно, ладно, — сказала она, снова поворачиваясь к Логану и будто заново изучая его. Его руки. Плечи. Челюсть. Все было прежним. И одновременно — совсем другим. — А потом?
— Потом мы сидим у выхода на посадку с включенным табло «Пристегните ремни» уже, кажется, целую вечность, и я окончательно начинаю сходить с ума. Подзываю стюардессу и говорю: «Послушайте, одна девушка… одна женщина… она меня любит. Сегодня у нее день рождения, и она меня любит. Мне нужно выйти из этого самолета».
— И тебя отпустили?
— Нет! Мне велели, черт возьми, сесть обратно!
— История какая-то слишком длинная. Может, хоть раз сократишь? Мне очень хочется тебя поцеловать…