Лучшая из худших вещей (ЛП), стр. 54

Они подолгу спали. Катались на велосипедах по набережной. Наблюдали, как «Маринерс» умудрились полностью похоронить свой сезон за одну-единственную, не поддающуюся описанию серию игр. Забрали Неро из его большого дома с кондиционером (и, по словам Логана, «точно, мать его, населённого призраками») и перевезли его в таунхаус Логана — без призраков, но с невыносимой жарой, — вместе с любимыми теннисными мячиками и уже продавленной лежанкой.

Поздним субботним вечером жара, накрывшая побережье на длинных выходных, достигла своего пика — тридцать семь градусов. Основательно поджарившись под беспощадным солнцем конца лета, они вернулись с переполненного пляжа домой в поисках ледяного душа и долгого сна. Вместо этого они оказались лежащими на прохладной потрескавшейся плитке ванной комнаты Логана на первом этаже, ели кокосовое мороженое на палочке и смотрели друг на друга. Мокрые купальники прилипли к коже, размягчённой солью и покрытой песком.

Николь в последний раз лизнула своё мороженое и придвинулась к нему чуть ближе.

— Каким ты был… в детстве? — спросила она.

Логан прищурился в улыбке. Со вторника он успел загореть ещё на пару тонов и стать светлее ещё на три.

— Ну… совершенно безумным.

— Правда? Расскажи.

Он тоже придвинулся, убирая волосы со лба.

— Если честно, сколько себя помню, вокруг был полный хаос. Между мной, Алексом и Мэтти всего четыре года разницы, и с самого первого дня мы были настоящими ураганами. Мама ужасно хотела девочку. До сих пор хочет, кстати, потому что у Мэтти и Алекса на двоих родилось четверо мальчишек. Говорят, после рождения Мэтти она даже умоляла папу попробовать ещё раз. Но, думаю, в глубине души они понимали, что получится ещё один такой, как мы. И дом просто взорвётся от количества энтропии внутри него.

Николь рассмеялась.

— Вы были близки?

— Очень, — ответил он. — Мы даже жили в одной комнате, пока Алекс не уехал в колледж. У нас стояли две двухъярусные кровати. Мы с Мэтти спали на одной: я наверху, он внизу. Алексу досталась отдельная — всё-таки старший. Когда мы были маленькими, мама превратила подвал в игровую комнату, но со временем она превратилась в какой-то гибрид игрового автомата, научной лаборатории, экстремального спорта и зоны смертельной опасности. Честное слово, там был сущий кошмар. Duck Hunt. Нёрф-пистолеты. Грязные носки повсюду. К начальной школе мама уже просто загоняла нас туда с подносом закусок и надеялась, что мы выживем.

— По-моему, это было потрясающее детство.

— Ещё какое. Мы привязывали простыни к балкам и раскачивались на них. Прыгали с антресоли на надувные матрасы в прихожей. Били друг другу по лбу мячами для гольфа.

Он взял её руку и провёл её пальцем по маленькому шраму под правой бровью.

— Вот отсюда он.

— Очень сексуально, — сказала она, снова проводя по нему пальцем. Новые веснушки рассыпались по переносице. — Как длинное тире. Одобряю. Оставь его.

Он покачал головой, смеясь.

— Потом Алекс начал взрослеть, успокаиваться. Но только не мы с Мэтти. Нам хотелось только играть. За одни выходные мы однажды разбили два окна. Половину лета потом пололи соседям газоны, чтобы вернуть родителям деньги. Но нам было всё равно. Мы и из этого сделали игру. Всё было лучше, чем сидеть на уроках. Учёба давалась нам очень тяжело. Мы просто не могли усидеть на месте. Особенно я. У нас обоих СДВГ, но у меня он выражен гораздо сильнее…

— Подожди. У тебя СДВГ? Я не знала.

— Ещё какой, — ответил он, опуская руку ей на ногу. Несколько раз ткнул палочкой от мороженого ей в колено и ухмыльнулся. — Разве это было не очевидно?

Николь покачала головой.

— Вообще-то именно благодаря этому мы с Дейвом и подружились. Во втором классе, когда мне поставили диагноз, школьный психолог назначил его моим учебным напарником. Он был маленьким гением, а я — главным клоуном класса. Его посадили рядом со мной, чтобы он помогал мне сосредоточиться и всё такое. Если я начинал смотреть в окно, он хлопал меня по плечу. Если я во время урока географии вдруг уходил через весь класс полистать книжку про детёнышей саламандр или ещё что-нибудь в этом духе, он шёл за мной и возвращал обратно.

— Через месяц мы уже были неразлучны. Он часто оставался у нас ночевать прямо в учебные дни, помогал мне делать математику за кухонным столом, пока мама проверяла тетради, а потом мы играли со слаймом, смотрели «Звёздные войны» или всю ночь пытались пройти какую-нибудь видеоигру. Это всё изменило для меня — друг, который настолько серьёзно относился к учёбе. Ну и лекарства тоже. А когда родители наконец поняли, что нужно делать, они отлично выстроили нам режим и никогда не заставляли нас чувствовать себя глупыми, даже если мы не справлялись на уроках, носились по дому как угорелые или в десятый раз забывали рюкзаки. Потому что всё это было… унизительно, понимаешь? Сам диагноз и всё остальное. Ты ведь всего лишь ребёнок. Я всегда чувствовал себя нормальным. Всегда. А потом вдруг какой-то врач, который десять недель подряд обманывал меня, заставляя играть со всеми этими классными игрушками в своём странном кабинете, начал мягкими словами объяснять, что с моим мозгом что-то не совсем так. И последним, кто об этом узнал, оказался именно я.

Николь слишком хорошо понимала это чувство. Она какое-то время просто смотрела на него, словно впервые.

— Я понятия не имела, что тебе вообще приходилось с чем-то бороться. Честно говоря, хоть с чем-нибудь. Ты всегда казался мне таким спокойным. Таким счастливым. Таким лёгким. Таким уверенным.

— Да, — сказал он. — Мне часто так говорят.

Она накрыла ладонью его запястье.

— Мне очень жаль, если кто-то когда-либо заставил тебя почувствовать себя глупым или каким-то не таким. Даже если это была я. Ты должен знать, Логан, я никогда не хотела… Когда я над тобой подшучивала, я никогда…

— Эй, — сказал он, обнимая её. — Для меня это уже давно не какая-то огромная проблема. Просто мой мозг работает немного иначе. Вот и всё. Я зацикливаюсь на вещах. Ухожу в гиперфокус. Могу пробежать марафон без музыки, но забыть открыть почту. Могу выучить наизусть целую энциклопедическую статью про ондатр, а потом трижды за день потерять ключи от машины. Могу просидеть всю ночь над пазлом из десяти тысяч деталей с Ниагарским водопадом, но ни при каких обстоятельствах не уберу своё бельё. Такой уж я есть. Так я устроен.

— Мне всё это в тебе нравится.

— Я знаю, — сказал он, притягивая её ещё ближе.

Николь глубоко вдохнула.

— Каждый раз, когда я называла тебя странным, глупым или ещё как-нибудь, я просто дразнила тебя. Я не знала, как ещё с тобой разговаривать. Не знала, что ещё делать с…

Его губы нашли её.

Она закрыла глаза. Он мягко поцеловал её, затем оттянул бретельку её купальника, медленно проводя указательными пальцами по покрытой песчинками полоске загара, пока его зубы едва ощутимо покусывали её приоткрытые губы. Её грудь вздымалась. Бёдра сами тянулись ему навстречу.

— С этим? — спросил он.

— Да, — выдохнула она, просовывая руку под пояс его плавок короткими, сбивчивыми движениями, пока он большими пальцами медленно разминал тонкую влажную ткань её лифа. Когда её голова запрокинулась назад, а соски напряглись, он уложил её на плитку, стянул прилипшие к коже плавки и вошёл в неё одним резким движением. Она была совсем мокрой.

— Именно с этим.

Он глухо застонал, целуя её.

— Ничто, — сказал он, — Не возбуждает меня сильнее… — левой рукой он упирался в тумбочку под раковиной, правой придерживал её голову. Она тяжело дышала, прижатая к прохладной плитке, покрытая песком, солью и летом, полностью отдаваясь ему. — Чем то, как ты меня подкалываешь.

— Да?

— Серьёзно. — ещё один прерывистый вдох. Ещё один стон. — То, как ты со мной разговариваешь…

— Да?

— Да, — сказал он, пока они занимались любовью прямо на полу его ванной. — Никогда не переставай.