Лучшая из худших вещей (ЛП), стр. 46
— Давай! — крикнул он. — Как только привыкнешь, станет потрясающе, обещаю!
— Я живу здесь уже девять лет, придурок! Тихий океан ещё ни разу не был приятным! Не смей мне врать!
Он подплыл ближе, почти до середины пути между ними, затем встал на ноги, отбросил мокрые волосы с глаз и зачёсал их назад…
Мари всё это время была права, да?
Он и правда был чертовски хорош собой. Просто с опозданием лет на двадцать пять.
— То есть я правильно понял? — спросил он. — Ты готова была без всякой причины тащить нас в метель в Нью-Йорке, но не хочешь искупаться со мной? В Лос-Анджелесе? В августе?
— Всё именно так, — сказала Николь, опускаясь на одно из полотенец, которые Логан прихватил из ванной на первом этаже, прежде чем они выбежали из дома. Он ещё успел натянуть плавательные шорты, которые сохли на балконе, кажется, ещё с прошлых выходных — с тех самых пор, как они снова начали всё это.
— Но мне одиноко! — крикнул он.
— Здесь акулы! — крикнула она в ответ.
Логан снова исчез под водой.
Когда вынырнул, театрально хватая воздух ртом, заявил:
— Только что проверил! — Ещё один нарочито драматичный вдох. — Акул нет!
Николь рассмеялась и поднялась на ноги. Она сделала несколько осторожных шагов к воде, позволяя пальцам ног коснуться прохладной, шелковистой кромки прибоя. Когда волна докатилась до её щиколоток, ледяной холод пронзил всё тело, покрывая кожу мурашками.
— Чёрт возьми! Какая же она холодная! Даже хуже, чем я помню!
Логан фыркнул и направился к ней. Его глаза хитро блестели.
Она тут же попятилась назад, уже визжа, пока он полз к ней по мелководью на четвереньках.
— Только попробуй, мать твою, Логан! Даже не смей ко мне прикасаться! Клянусь богом!
— Да перестань, — сказал он, поднимаясь на ноги и уверенно направляясь к ней.
По его телу стекали прозрачные холодные капли, и Николь казалось, что она чувствует их вкус даже с трёх-четырёх метров.
— Мы оба знаем, что ты всё равно окажешься в воде.
Она продолжала протестовать, но все её вопли были бесполезны. Логан уже стягивал с неё футболку, тянул вниз шорты и заключал её брыкающееся тело в свои ледяные объятия, пока она смеялась, ругалась и выкрикивала его имя.
Потом, на мгновение остановившись, чтобы поцеловать её — его холодные губы коснулись её тёплого языка, — он подхватил её на руки, словно свёрнутый ковёр, и понёс в океан. С каждым шагом они становились всё ближе к ледяной, шумной воде Тихого океана.
— Логан! Ненавижу это, я…
— Тогда заранее прости меня за то, что я сейчас сделаю, — сказал он.
Одним быстрым движением он развернул её, поставив по пояс в ледяную воду.
Николь завопила так, будто её убивали.
Кожу закололо.
Вены ломило от холода.
— Логан! Блядь! — Она обхватила себя руками. — Это ужасно!
Он улыбнулся, притянул её к себе под руку и посмотрел в сторону океана.
— Идёт большая волна. Задержи дыхание, закрой глаза и нырни под неё.
— Ни за что.
Он брызнул в неё водой.
Она брызнула в ответ.
И тоже закричала.
— Она не такая уж большая, — сказал он. — Метра с небольшим. Просто попробуй, ладно? Доверься мне.
Николь уже собиралась отказаться — уже готова была броситься обратно к полотенцам, забрать оба и завернуться в них с головой, — когда вдруг решила, что хотя бы эту одну глупость она может себе позволить.
Что хотя бы раз может просто замолчать. Закрыть глаза. И перестать так отчаянно цепляться за все эти бессмысленные, жёсткие правила, которые всё равно никогда не умели её защитить.
И она сделала это.
Она смотрела.
Ждала.
Задержала дыхание.
Закрыла глаза.
Услышала, как волна сначала откатывается назад, а потом с рёвом несётся вперёд.
И когда она налетела на неё — мощная, шумная, неудержимая, — Николь просто нырнула под неё.
И весь мир вдруг растворился в тихом, мягком, головокружительном ничто — бескрайнем море глубоких, волнистых отголосков, поднимавшихся словно с самого океанского дна, наполняя её невесомые руки и ноги, её лёгкие, её распахнутые раны.
И в эти десять или около того коротких, бесконечных секунд она ни о чём не думала.
Ничего не гадала.
Ни о чём не тревожилась.
Ей не было нужды что-либо контролировать, планировать или бояться.
Впервые в жизни — возможно, впервые вообще — она стала невесомой.
И когда она вынырнула за воздухом, это ощущение ещё какое-то время не покидало её.
— Ну как? — спросил Логан, убирая мокрые волосы с её лица, пока она обвивала его талию ногами.
Зубы у неё стучали.
Сердце бешено колотилось.
Каждая клеточка её тела кричала, что она жива.
— Как будто заново родилась.
Он улыбнулся, затем медленно развернул их так, чтобы она смотрела на берег.
Боже…
Как же здесь было красиво.
Лос-Анджелес со своими мерцающими холмами, густо усыпанными огнями, — старый и новый одновременно, — плавно спускался к пустынному берегу, где песок был прохладным и серым, а небо тянулось бесконечно далеко — глубокое, пыльно-индиговое, усеянное мерцающими звёздами. Почти полная луна висела низко и ярко, освещая то, чего не могли осветить городские огни: притихшие рыбацкие пирсы, пустые спасательные вышки и этот маленький кусочек калифорнийского побережья, который сегодня ночью принадлежал только им двоим.
Как она могла всего этого не замечать?
Почему ей понадобилось столько времени, чтобы полюбить этот дурацкий город?
— Логан? — тихо позвала она.
Он сразу посмотрел на неё.
— Да?
— Что мы делаем?
Он провёл пальцами по её скуле, затем притянул ближе.
— Именно то, что, как тебе кажется, мы делаем.
Николь кивнула и глубоко вдохнула.
А потом — всё ещё ощущая себя невесомой — поцеловала его.
42
Норфолк, Вирджиния
Николь и Валери не стали терять времени.
Каждую свободную минуту, пока мальчики были в школе, спали или лежали на полу в гостиной, разговаривая с отцом по видеосвязи, две женщины работали не покладая рук. Они договорились с гостями, распланировали следующие десять выпусков, внимательно разобрали записи друг друга, сделанные за прошедшую неделю. Они часами изучали комментарии в сообществах для мам, на форумах и в журналах со схожей тематикой, пытаясь понять, что у подобных проектов получается хорошо, а что — нет. Они определили похожие аудитории, на которые можно было бы нацелить рекламу на всех возможных платформах. Провели часовой звонок с Мари, которая — сидя в бизнес-зале аэропорта Майами после успешной сделки со стартапом, которые доставляли невероятно стильно упакованные капсулы эспрессо прямо к двери меньше чем за доллар в день, — устроила им экспресс-курс по сотрудничеству с третьесортными знаменитостями, мамами-инфлюенсерами и брендами, основанными женщинами, у которых были деньги на продвижение и желание повысить узнаваемость. Они писали вступления и концовки выпусков. Разрабатывали новый логотип. И трижды умоляли Пейдж разобраться с ужасно глючной формой обратной связи на их сайте.
А в пятницу утром они наконец записали первый выпуск. Они сидели на застеленном ковром полу идеально звукоизолированной гардеробной Валери, где длинные платья и комбинезоны для беременных, тесно прижатые друг к другу, свисали с разномастных вешалок, словно занавески, а Николь медленно и осторожно нажала на трекпад.
— Какое у тебя самое первое воспоминание о маме? — спросила Николь.
— Мне было четыре, — тихо, со слабой улыбкой ответила Валери. — Она слегка склонила голову набок. Взгляд её рассеялся, а улыбка стала едва заметной. — Я сломала запястье в школе — у нас был День велосипедов. Ей пришлось приехать за мной раньше времени. Сначала я вернулась в класс вместе со всеми, но никак не могла перестать плакать. Тогда меня отвели в кабинет администрации, дали ещё одно фруктовое мороженое и пакет со льдом, а потом наконец позвонили маме.