Лучшая из худших вещей (ЛП), стр. 13
Митч сглотнул и попытался поймать взгляд Николь.
Следить за её перемещениями становилось всё труднее.
Она ходила кругами всё быстрее.
Её маршрут становился всё более хаотичным.
Она была повсюду.
— Если к моменту рождения ребёнка вы с мужем уже не будете состоять в браке, — сказал он, — суд будет обязан внимательнее рассмотреть вопрос о том, подходите ли вы с Габриэлем на роль родителей…
— Конечно подходим!
— Я не говорю, что это не так. Я лишь предупреждаю: вы вступаете на неизведанную территорию. В Вирджинии судья может отказать вам в признании родительских прав.
— И кому тогда их отдадут? Это же безумие!
— Скорее всего, суд prima facie признает суррогатную мать законной матерью ребёнка.
— Это не имеет никакого смысла! Валери никогда бы так со мной не поступила!
— Дело не в том, чего хочет ваша суррогатная мать, — ответил он. — Дело в том, какое решение примет суд. Кроме того, отношения между биологическими родителями и суррогатными матерями со временем часто портятся. Это очень хрупкая договорённость. Кто знает? К весне вы с Валери, возможно, вообще перестанете общаться.
Николь болезненно поморщилась.
Она никогда…
Никогда не допустит, чтобы это случилось.
— Судья, — продолжил он, — может предоставить вашей суррогатной матери право отказаться от ребёнка и передать его на усыновление. Вам, возможно, придётся бороться с ней за опеку. И не в суде Калифорнии. В Вирджинии. Это может затянуться на годы.
Николь попыталась вдохнуть.
Она прижала ладони к прохладному толстому стеклу. Жар её кожи сталкивался с холодом панорамных окон переговорной на верхнем этаже небоскрёба в Сентьюри-Сити. Несмотря на ледяной воздух и огромные размеры кабинета, ей казалось, что здесь всё горит.
Что стены сжимаются вокруг неё.
— И что ей тогда делать? — спросила Мари.
— Если она готова подождать, всё будет хорошо.
Николь резко обернулась.
— Я не хочу ждать! Я, мать твою, его ненавижу!
— Я понимаю, насколько тяжело это слышать. Правда понимаю. — Митч закрыл её папку и посмотрел на неё через всю переговорную. — И, если честно, я с вами согласен. Закон несправедлив. Но ваша история — подкаст, успешный муж, — слишком… привлекательна для прессы. Это идеальный материал для прайм-тайма. О вас будут говорить все. Вся страна. И мне бы очень хотелось довести ваше дело хоть до Верховного суда. Но мы проиграем. Суд первой инстанции в Вирджинии даже не станет нас слушать. Законы о суррогатном материнстве ещё не прошли настоящую судебную проверку. Правда в том, что если мы поднимем слишком много шума, если начнём испытывать на прочность настолько хрупкую систему лишь потому, что вы хотите уйти от неверного мужа — который, при всём прочем, обеспечивает семью и не представляет реальной угрозы ни вам, ни вашему будущему ребёнку, — мы можем добиться лишь одного: суррогатное материнство запретят в Вирджинии. А может, и по всей стране.
Николь прислонилась к окну, а затем медленно сползла вниз по стеклу, пока не села прямо на холодный, безжизненный кафель.
За её спиной Лос-Анджелес — огромный город, которого она почти не знала, — продолжал жить своей жизнью.
— Николь, пожалуйста, — сказал Митч, поднимаясь со стула.
Он направился к ней, чтобы, чёрт возьми, пожать ей руку.
Для него всё это было обычным рабочим днём.
Очередным делом.
Разве не так же было с ЭКО?
С разводом?
Целая индустрия, созданная для того, чтобы внушить ей, будто она управляет собственной жизнью. Будто ей ещё могут дать второй шанс.
Хотя это было неправдой.
Хотя никто не мог.
Это был бизнес.
Машина.
И каждый раз, когда она перемалывала её и выплёвывала обратно, в очереди уже стояла следующая женщина — которой не повезло, но у которой ещё оставались деньги.
Она снова стала пациенткой.
Очередной фамилией в расписании.
Очередным счётом к оплате.
Для неё это была вся её жизнь.
Для остальных — ещё одна истеричная женщина.
Сумасшедшая, потому что хочет ребёнка.
Сумасшедшая, потому что хочет мужа, который любил бы её по-настоящему.
Сумасшедшая, потому что хочет две вещи, которые мир больше тридцати лет убеждал её считать главным смыслом жизни.
— Николь, — снова сказал он, протягивая ей руку.
Она продолжала неподвижно сидеть на полу.
Её тело обмякло.
Тогда он повернулся к Мари.
— Ей нужно успокоиться. Ничего не предпринимать. Не искать новую работу — ничего подобного. Думаю, любой судья, узнав, почему она ушла с работы, сочтёт условие брачного договора об алиментах вопиюще несправедливым. Но чтобы добиться его отмены, ей нужно оставаться в этом доме. Продолжать жить той жизнью, которой она жила раньше. Здесь. В Лос-Анджелесе.
Мари кивнула.
Митч вернулся к столу, взял папку Николь и снова посмотрел на неё.
— Это всего лишь пауза, — сказал он. — Пара лет, не больше. И когда на исправленном свидетельстве о рождении появится последняя подпись, когда ребёнок юридически и официально станет вашим, мы подадим иск. Мы начнём процесс. Мы добьёмся для вас всего, что вам положено. И оформим этот развод.
Николь закрыла глаза.
— Их может быть двое.
— Простите… Что двое?
— Детей, — сказала Николь, не открывая глаз. — Мне кажется… их может быть двое.
Она открыла глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как Митч Уинтерс — который был одновременно абсолютно прав и, к чёрту, только что уволен, — невольно вздрогнул.
14
Зеркала
Дорога домой прошла в тишине.
Все сорок пять минут Мари молча смотрела вперёд, а Николь, обмякнув на пассажирском сиденье, наблюдала, как за окном проносится мир. Они уже стояли на подъездной дорожке у дома Николь, двигатель всё ещё работал, а солнце, словно стрелка часов, возвещало полдень, когда она наконец заговорила.
— Мари?
— Да?
Николь отстегнула ремень безопасности.
— У тебя никогда не было такого… когда ты ещё была с Лукасом… будто ты — это всё, чем ты являешься? Будто ты просто продолжение его самого?
Мари покачала головой.
Николь потянулась к ручке двери, но её пальцы ещё долго лежали на холодном металле после того, как замок уже щёлкнул. Её взгляд был устремлён куда-то вдаль.
— Когда я смотрю в зеркало, — тихо сказала Николь, — Я вижу только его.
15
В подвешенном состоянии
Следующие несколько дней Николь ничего не делала.
В середине недели клиника подтвердила, что Валери действительно беременна. Этой новостью Николь до сих пор поделилась только с Гейбом, Мари и Пейдж. Подкаст, безумно переживающая мать, необходимость наконец поесть нормальную еду и попить воды? Всё это она попросту игнорировала.
И каждый раз, когда Гейб звонил, писал сообщения или появлялся после работы с виноватым видом, Николь становилась всё более безучастной. Она едва находила в себе силы почистить зубы, переодеться или покормить собаку. И что она, по мнению окружающих, должна была делать? Спокойно сесть и поговорить с мужем лицом к лицу? Разобрать по кусочкам обломки своего брака, вспоминая все тревожные сигналы, которых она не заметила? Навести порядок в финансах? Смириться с тем, что, согласно калькулятору риска выкидыша, найденному ею в интернете, вероятность стать матерью теперь составляла примерно семьдесят пять процентов? А если учесть, что оба перенесённых эмбриона уже прошли генетическое тестирование, то даже выше? Искать работу, которую ей настоятельно советовали пока не искать? Подыскивать новое жильё, хотя ей велели оставаться в доме? Пытаться придумать, как обеспечивать себя и начать жизнь заново, если тот ужасный, но, к сожалению, оказавшийся абсолютно правым адвокат предельно ясно объяснил, что любая преждевременная попытка стать независимой только многократно ухудшит положение Николь и её, возможно, будущих детей? Особенно после того, как уже на следующий день адвокат Мари по бракоразводным процессам практически повторил всё то же самое — только гораздо мягче?