"Фантастика 2026-168". Компиляция. Книги 1-25 (СИ), стр. 1016

В комнате сидели сухопутные — полковники, два генерала, штабная мелочь по углам. С краю, особняком, сидел и Макаров: дело касалось моря, и он приехал, но пока молчал, предоставив говорить мне. Сухопутные слушали меня, лейтенанта, с тем особенным терпением, с каким слушают человека не своего ведомства, который лезет не в своё дело. А когда я кончил, мне ответили всё то, что я и ждал услышать.

Что Дальний — казённое имущество на десятки миллионов рублей, и жечь его без высочайшего соизволения никто не вправе. Что приказа на уничтожение нет, а есть приказ оборонять. А ну как ещё отобьём — тогда город понадобится самим. Что паниковать рано. Что флотскому лейтенанту негоже учить сухопутное начальство, как распоряжаться тылом.

Каждый довод по отдельности был не глуп. Все вместе они вели в одно место — туда, где японец входит в целый, нетронутый порт и разворачивает в нём базу для смерти Артура. Я знал, чем это кончится, — знал так, как не докажешь. Видел однажды, как Дальний достаётся врагу исправным. Как из его гавани потом идут на Артур поезда с осадными пушками. Но «я знаю» к делу не подошьёшь, а другого доказательства у меня не было.

Поэтому я говорил то, что можно было сказать вслух. Что японец взял Цзиньчжоу и до Дальнего ему теперь полперехода. Что порт без перешейка не обороняется — это азбука, и оборонять его всё равно нечем. Что миллионы рублей, которые жалко жечь, обернутся сотнями жизней, как только из этой гавани на Артур пойдут осадные пушки. Что лучше своими руками обратить своё добро в пепел, чем подарить его врагу исправным. Доводы были верные, и я видел, что иные из сидящих это понимают. Но решаться без приказа никто не хотел. Меня выслушали и опять сказали, что приказа нет.

— Откуда такая горячность, лейтенант? — спросил от стены капитан второго ранга Ставров.

Он сидел в стороне, флотский среди сухопутных, при бумагах, как всегда при бумагах, и смотрел на меня поверх них своим ровным канцелярским взглядом. Я знал этот взгляд ещё с зимы. Ставров не спорил со мной по существу — существо его не занимало; его занимало другое. Почему этот лейтенант так уверен. Почему он всегда знает наперёд. И каждый мой верный шаг ложился ему в копилку не как заслуга, а как улика.

— Откуда вы знаете, — повторил он мягко, — что японец возьмёт Дальний? Перешеек, может, ещё устоит. А вы его уже хороните и порт жечь торопитесь. Странная торопливость.

Это был удар не по делу — по мне; попади я в эту минуту впросак, Дальний остался бы стоять. Но отвечать ему, откуда я знаю, я не стал — на это ответа у меня не было. Я ответил другим — тем, что доказывалось без меня.

— Мне не нужно знать наперёд, господа, — сказал я. — Довольно арифметики. Одиннадцатидюймовая осадная гаубица со станком весит без малого тысячу пудов. На руках по горным тропам её не унесёшь — её везут морем и снимают краном на готовый мол. Оставьте японцу целый Дальний — и через месяц он выгрузит в его гавани такие пушки и подвезёт по рельсам прямо к нашим фортам. Сожгите порт — и он будет волочь их в обход, по дурным дорогам, неделями. Удержать Дальний нам нечем, это правда. Но что ему достанется — исправная гавань или пепелище — это ещё в нашей воле.

В комнате стало тихо. Это была не моя прозорливость, а таблица умножения.

Один из генералов — тот, что постарше, с усталым серым лицом, — побарабанил пальцами по сукну и сказал, ни к кому: «Жечь своё… до чего дожили». Я его понимал: жечь Дальний было гадко. Только другого выбора нам не оставили.

Тогда заговорил Макаров.

Он сидел с самого начала в конце стола, молчал и слушал, как я бьюсь. Нарочно молчал, я понял это после: хотел, чтобы город мне отдали не по его адмиральскому слову, а по моему делу. Теперь, когда дело было сделано, он встал.

— Город беру на флот, — сказал он сухопутным коротко, как о решённом, не повышая голоса. — Подрывные команды — флотские. Старшим пойдёт тот, кто это придумал и кто вас сейчас переспорил. — Он повернулся ко мне. — Сожжёте, лейтенант?

— Сожгу, — сказал я.

— Тогда не теряйте дня. У вас его и нет.

Так я получил Дальний — не оборонять, а убить.

Город был ещё живой, когда я вошёл в него с моря.

Это было самое тяжёлое. Я шёл уничтожать не вражескую крепость, а свой, русский, выстроенный нами же за десять лет порт. Широкие прямые улицы, белые дома под черепицей, чугунные фонари. Огромная новая гавань, краны на молах, верфь, склады, набитые добром со всей империи. Дальний строили как витрину, как окно на восток; в нём всё было новое, чистое, с иголочки. И всё это мне предстояло превратить в головни и щебень — своими руками, за один день. Иначе завтра им завладеет тот, кто пришёл нас убивать.

Жителей уже гнали вон. По дороге на юг, на Артур, тянулись повозки, груженные узлами; поверх узлов сидели дети. Шли пешие, несли на руках то, что успели схватить из дома. Гурты скота, брошенная мебель на обочинах, плач, крик, конский топот. Город уходил, и я входил в него навстречу этому потоку — чтобы добить то, что они оставляли.

Я разбил своих на партии и расписал каждой её работу, как расписывал комендоров по орудиям. Минёры — на пристани и молы: рвать стенки и сваи, валить краны в воду, чтоб японцу негде было ни пристать, ни выгрузиться. Команда с пироксилином — на верфь и на электростанцию. Угольные склады — поджечь; в них лежали тысячи тонн кардиффа, того самого угля, на котором японский флот будет ходить за нашими кораблями, и этот уголь должен был сгореть. Паровозы — под откос или взорвать котлы. Водокачку, мастерские, мельницу, телеграф — всё по списку, который я составил ещё ночью, на «Бобре», когда придумывал, как убить город.

И мы стали его убивать.

Времени не было совсем. Японец шёл, и каждый час придвигал его разъезды к окраинам. Я гонял партии бегом. Заложили — отбежали — рвануло — дальше. Минёры работали по пояс в воде, торопясь обрушить причальную стенку, пока с гребней не ударили. Матросы катили к складам бочки с керосином, разбивали днища, лили, поджигали и бежали к следующим. Город занимался разом в десяти местах. Дым валил такой, что мы теряли друг друга из виду и перекликались в чаду, как в тумане.

Первой ухнула причальная стенка — глухо, тяжело, и над молом встал столб воды и обломков. За ним пошли краны: подрубленные зарядами, они кланялись медленно, почти величаво, и валились в воду, задирая к небу решётчатые стрелы. Загорелись угольные склады — не сразу, а как загорается каменный уголь, исподволь, низовым злым огнём, и над городом поднялся чёрный, жирный, неподвижный столб, какого я не видел нигде и никогда. К полудню горело уже всё, чему положено было гореть, и рвалось всё, чему положено было рваться, и Дальний весь заволокло дымом так, что солнце в нём стояло бурым пятном.

Я ходил по этому и распоряжался, и голос мой был ровен, и руки не дрожали, потому что дело надо было сделать чисто, а на чувства времени не было. Но один раз, на молу, я остановился. У самой воды стоял брошенный детский башмачок — кто-то обронил, убегая. Маленький, со стоптанным задником. Я постоял над ним секунду, потом отвернулся и махнул минёрам на ближний пакгауз. Руки и теперь не дрожали — это я проверил нарочно.

Японские разъезды показались на высотах к вечеру, когда дело было почти кончено. Они не лезли в горящий город — стояли на гребнях, смотрели, как мы дожигаем то, за чем они шли. Им досталось пепелище. Чёрные стены, разбитые пристани, погнутое железо, угли вместо угля. Базы, готовой пристани под их пушки — не досталось. За это им теперь предстояло заплатить неделями возни, времени, которого у них стало меньше, а у Артура — больше.

К ночи город умолкал по частям. Рванули котлы электростанции — и Дальний, привыкший за десять лет к электрическому свету, разом ослеп: погасли фонари вдоль улиц, погасли окна, и в темноте металось одно зарево пожаров. Замолчали мастерские, замолчал порт, телеграф отстучал в Артур последнее и оборвался на полуслове. Под конец взорвали и водокачку, которую держали до последнего — на случай, если займётся не то. К полуночи Дальний не подавал уже ни одного из тех звуков, какими живёт город: только гудел огонь да изредка глухо ухало то, до чего ещё добирались минёры.