Охотник на маньяков. Том 1 (СИ), стр. 43

Что мне делать? Сказать ему, чтобы забирал Марго себе и не парил мне мозги, что мне она совсем не нужна? Так не пойдёт. Во-первых, игра уже вышла за первоначальные рамки, и коллега Степанова топчется здесь не просто так, он ни о какой Маргарите и знать не знает. Да и сам Степанов сделает вид, что не понимает, что это я такое говорю. А во-вторых… Во-вторых, сказать так, значит проявить перед Степановым слабость, именно так он это и расценит. А такие люди понимают только силу.

Да, тут надо хорошо подумать.

Степанов и его напарник замерли, выжидающе глядя на меня.

— Я подумаю, — ответил я, глядя поверх их голов. Ответил совершенно честно. Только думать я, конечно, собирался не над их предложением.

— Думай, Ваня, — Степанов похлопал меня по плечу, и я едва сдержался, чтобы не отбросить его руку. — Только думай не очень долго. Время сейчас, сам видишь, какое… стремительное.

— Это точно, — согласился его товарищ. — А вы, когда будете думать, держите в уме такое соображение. Если вы решите с нами, так сказать, дружить, то и мы, при случае, сможем вам чем-нибудь пособить. Но это работает и в обратную сторону. С нами лучше дружить, чем наоборот.

Они развернулись и пошли к своей машине, а я остался стоять на тротуаре. Простояв там с полминуты, я сбросил с себя оцепенение и отправился дальше своей дорогой.

С утра в пятницу перед работой я съездил на улицу Севастопольскую. Выпрыгнул из троллейбуса на нужной остановке и поспешил, обгоняя прохожих, по тротуару. В одну сторону вместе со мной шагали почти исключительно женщины. А всё потому, что я двигался в направлении трикотажной фабрики имени 50-летия Октября.

На проходной было людно: пересменка. Отработавшие ночную смену проплывали навстречу, уставшие, но по большей части весёлые. Я предъявил удостоверение вахтёрше, строгой женщине с собранными в пучок волосами, и прошёл вглубь территории.

Фабрика оказалась немаленькой. Я знал, какой именно цех мне нужен, и всё равно пришлось два раза спрашивать дорогу. Наконец я отыскал нужные двери. Прошёл по цеху, вдоль ряда вязальных машин. Механизмы мерно работали, выстукивая свой ритм и выдавая метры трикотажного полотна. В носу защекотало от плотного запаха шерстяной пыли.

Кабинет начальницы цеха находился на втором этаже, в середине длинного коридора, уставленного рулонами готовой продукции. На двери висела табличка: «Антонина Сергеевна Терентьева».

Внутри было прохладно и после самого цеха непривычно тихо. На столе стоял телефон, рядом лежали папки и бумаги с какими-то графиками. В углу, на тумбочке, примостился сифон с газировкой. Сама Антонина Сергеевна, женщина не старше сорока, в строгом синем платье и с внимательным взглядом, жестом пригласила меня садиться.

Услышав мою фамилию, собеседница заметно нахмурилась. Это меня не обескуражило, примерно такой реакции я и ожидал. Просто под началом этой женщины работала Наталья, супруга Нещадова.

Наш разговор длился недолго. Я изложил свою просьбу — спокойно и уверенно, глядя ей в глаза. Пока говорил, чувствовал, как за её профессиональной броней сначала просыпается обычное женское любопытство. А затем и некое безотчётное расположение. Не знаю, смог бы прежний Нещадов убедить эту женщину помочь ему. У меня получилось. И этот успех был для меня очень ценен.

Когда я закончил, она долго молчала, постукивая по столу корпусом трёхцветной ручки, а потом едва заметно улыбнулась.

— Хорошо, Иван… Сергеевич… — она на секунду запнулась, подбирая слова. — Я хорошо вас поняла. Я не против того, о чём вы говорите. Администрация цеха готова пойти вам навстречу.

Я поднялся, поблагодарил и направился к выходу. Уже у самой двери я услышал её негромкий, почти случайный вздох:

— Надо же… Повезло Наталье.

Я не обернулся, лишь слегка приподнял на прощание руку. Наталье со мной повезло? Не знаю. Но сделаю всё, чтобы так оно и получилось.

Спускаясь по лестнице, я вдруг увидел её. Наталья шла по главному коридору, что-то оживлённо обсуждая с напарницей. Я притормозил и встал за колонной. Мне не хотелось, чтобы она видела меня здесь — сейчас это было не нужно.

Я смотрел на неё из своего укрытия. На её лицо, на то, как она поправляет выбившуюся прядь волос, на её фигуру, которая в резком свете цеховых ламп казалась прозрачной и хрупкой. И я почувствовал… Не знаю, может, в этот момент мой «новый» взгляд наложился на глубокие, дремавшие в теле чувства Нещадова. Но эффект вышел сильным. Я вдруг понял, что не просто сочувствую этой женщине или ощущаю перед ней симпатию вперемешку с долгом. Я влюблён в неё — мощно и бесповоротно, до боли в груди.

Это осознание добавило мне решимости. Я всё делаю правильно. Я верну эту женщину себе, чего бы мне это не стоило.

Наталья и её напарница скрылись в воротах склада. Я быстро вышел из цеха и поспешил к проходной. Перебежав дорогу у остановки, я запрыгнул в подъехавший троллейбус и направился в редакцию.

На работу я почти не опоздал.

Планёрка прошла так же, как это обычно и бывало. Там стало известно, куда мы с Пашей поедем на этот раз. Ехать нам пришлось в город Джанкой. Там намечалось удивительное событие — безалкогольная свадьба. И редакция поручила нам сделать об этом репортаж.

В Джанкое стояла жара. Столовая «Юность», где проходило событие, располагалась недалеко от центра города. И всё равно здесь был слышен глухой рокот проходящих железнодорожных составов. Просто в Джанкое, наверное, он слышен в любой городской точке.

Наш УАЗик затормозил у входа как раз в тот момент, когда гости заходили внутрь. Я сразу вскинул фотоаппарат, ловя кадры: нарядные платья, строгие костюмы, дежурные улыбки. Увидев нас, хозяева рванули навстречу, осыпая гостеприимством, и потащили в зал, за столы.

Внутри всё было как положено: белые скатерти, бумажные салфетки веерами, чистый и блестящий пол. По стенам висели плакаты, бодро напоминающие о том, что трезвость не далёкая цель и мечта, а норма жизни. Сегодня здесь сочетались дочь горкомовского чиновника и сын работников торговли. Союз этот, видимо, можно было назвать стратегическим.

Когда рассаживались, какой-то седой мужик в расстёгнутом пиджаке вдруг узнал нашего Михалыча.

— О, какие люди! — закричал он, перекрывая музыку и людской гомон. — Давай-ка, иди сюда! Мы ж с ним в автоколонне десять лет бок о бок. Ребята, забираю его к нам.

Михалыч, не особо сопротивляясь, исчез в глубине зала, а нас с Пашей усадили на «козырные» места, поближе к президиуму. Народу было полно, но в воздухе висела какая-то зажатость. Все косились на высокого усача, начальника из горкома, который сидел во главе стола с видом человека, несущего на своих плечах судьбы мира.

Первый тост за счастье молодых он провозгласил стоя. В его бокале плескался бледно-жёлтый лимонад.

— Да, непривычно, — пророкотав он, осушив напиток. — Но жить мы теперь будем по-новому, товарищи. На личном примере докажем…

Он минут пять продолжал в том же духе, рассуждая об установках партии, решительной борьбе с пьянством и подобных вещах.

После второго тоста — за здоровье родителей — начальник извинился, сославшись на неотложные дела, и откланялся. Едва дверь за ним закрылась, зал заметно выдохнул. А потом опасливые взгляды переместились на нас с Пашей — пресса ведь, кто его знает, чего от нас ожидать.

Отец невесты, заметив, что мы начали посматривать на часы, зашептал что-то на ухо тамаде. Та, статная женщина в алом платье, тут же подплыла к нам.

— Уважьте хозяев, голубчики, посидите ещё! А то ведь люди как подумают? Начальник ушёл, прессу выставили и давай из-под полы самогонку хлебать. Нехорошо выйдет, — сказал она то ли в шутку, то ли всерьёз.

Мы пожали плечами. Отец невесты кивнул, проговорил серьёзным тоном:

— Тут всё по-честному, ребята. Личный пример — дело святое.

Мама невесты тут же окружила нас заботой и принялась подкладывать в тарелки заливное и буженину. Праздник продолжался. Гости говорили тосты, заканчивая их, как водится, возгласом «горько!». Жених с невестой раз за разом смущённо целовались и терпеливо ждали, когда же это всё наконец закончится.