Охотник на маньяков. Том 1 (СИ), стр. 41
Фёдор тем временем представил нас хозяину пасеки. Леонид оказался похожим на Льва Толстого окладистым бородатым дедом, только в очках. Он приветствовал нас, и в глазах его плескалась глубокая растерянность.
— Всё было справно, — рассказывал он, водя нас между ульями. — А неделю назад началось… Вместо мёда мои пчёлы стали таскать вот это… космическое вещество… — Он нервно хохотнул и поправил очки.
Мы подошли к одному из ульев. Я присмотрелся. Картина была фантастическая: у летков кружились пчёлы, чьи брюшки отчётливо отливали странным, ядовито-синим цветом. Леонид достал одну рамку — соты были заполнены густой субстанцией цвета глубокого индиго. Никакой фальсификацией тут не пахло, загадка была вполне осязаемой и материальной.
Михалыч и Фёдор стояли рядом, заворожённо глядя на синие соты.
— И где пчёлы обычно собирают нектар? — спросил я, глядя на колышущееся море травы вокруг.
— Да вот же поля, — Леонид обвёл рукой горизонт. — Там клевер, там дальше гречиха. Исконно пчелиные места.
Я подумал и решился. Макнул палец в синюю гущу и осторожно попробовал. На вкус это был обычный цветочный мёд, но с отчётливым химическим привкусом. Привкус был знакомым, в голове мучительно вертелась отгадка, но память пока не давала чёткого ответа. Однако у меня уже начала оформляться некоторая идея.
— А далеко пчёлы вообще могут летать? — спросил я.
— Да по-разному, — ответил Леонид. — Если особи молодые и сильные, им километров пять как раз плюнуть. Если нужно, то и на десять улетят.
Я отошёл к краю пасеки, вглядываясь в траву. Пчёлы сновали повсюду, и отследить их маршруты в этом хаосе было невозможно.
— А машины тут не ездили неделю-другую назад? — я повернулся к пасечнику. — Грузовики, может?
Леонид пожал плечами. Я понял, что вопрос мой имеет мало смысла: видел старик плохо, слышал тоже не очень. Он мог пропустить даже танковую колонну, пройди она здесь, рядом с ближней лесополосой.
Поразмыслив, я вышел к грунтовке, по которой мы приехали. Прошёлся метров двести в сторону шоссе, внимательно глядя под ноги. И нашёл. Трава у края дороги была характерно смята — кто-то сворачивал в поле на тяжёлом грузовике. Возможно, это было то, что надо.
— Михалыч, заводи! — крикнул я. — Давай проедемся немного вдоль балки.
Михалыч для порядка поворчал про топливо и его расход, но в его глазах тоже горел огонёк азарта. Мы поехали по следу. Трава уже успела подняться, но примятый ковыль всё ещё указывал путь. Пару раз мне приходилось выходить и проверять направление.
Наконец мы нашли. В небольшом овраге, скрытом за кустами кустарника, названия которого я не знал, мы обнаружили «место посадки пришельцев». Только вместо «летающей тарелки» там лежало несколько металлических бочек. Их целостность была нарушена, бочки дали течь, и из щелей на жаре медленно вытекал густой, ядовито-синий сироп.
Я подошёл ближе и принюхался. Вот оно. Мне вспомнился этот старый, давно не слышанный запах. Теперь я понял также, что у того синего мёда был за вкус.
— Это концентрат для лимонада «Тархун», — сказал я, оборачиваясь к подошедшему Михалычу.
Всё встало на свои места. Какие-то бестолочи (я догадывался об их отраслевой принадлежности) вывезли сюда партию бракованного сиропа и просто выбросили в овраг. А пчёлы, как существа практичные, решили, что это отличная альтернатива нектару. Зачем летать по полям, когда здесь море дармового сахара?
Я достал фотоаппарат и сделал несколько снимков примостившихся в овраге бочек. Отдельно взял крупный план с облепившими синие лужи пчёлами. Дело было раскрыто.
Мы поехали обратно к пасеке, чтобы обрадовать Леонида и его бдительного товарища Дважды-Фёдора. Инопланетные пришельцы к возникновению в симферопольском пригороде синего мёда были непричастны. А бестолковых «космонавтов» с пивзавода, которые устроили этот праздник, мы отыщем в самое ближайшее время.
Пока УАЗик подпрыгивал на ухабах, я думал о том, как всё причудливо переплетено в этом мире. Позавчера я сидел на чердаке, поджидая маньяка Меркулова в кубанской станице. А сегодня разгадываю загадку синего мёда в крымских полях. Жизнь разнообразна, в ней есть место и для абсолютного зла, и для таких вот нелепых происшествий.
Пашу я нашёл в одном из цехов завода «Крым». Он так и лучился энтузиазмом: бегал с блокнотом в руках вокруг конвейерной линии, где двигались стеклянные бутылки с цветными этикетками.
— Смотри, какая автоматизация! — возбуждённо заговорил он, едва я подошёл. — Красиво, а? Как будто в какой-то Японии. И мы, оказывается, можем, если захотим! Давай, делай снимки, первая полоса точно наша.
Я взглянул на эту движущуюся и звенящую красоту. Вздохнул:
— Вынужден испортить эту бочку мёда ложкой… тоже мёда, но другого, синего.
Мой товарищ недоумённо нахмурился. Я рассказал ему о нашей с Михалычем находке недалеко от пасеки. Выслушав эти новости, Паша откровенно опечалился.
— Эх, тут такие люди, — горестно проговорил он. — И руководство, и коллектив…
Огорчение на его лице быстро сменилось размышлением, что теперь делать. Паша был профессионал (хоть тогда этим словом в СССР называли не толковых работников, а канадских хоккеистов). И что делать, Паша понял тоже быстро. Он тут же потащил меня в административный корпус к главному инженеру Ковалёву, у которого совсем недавно брал интервью.
Ковалёв, крепкий мужчина с волевым лицом, встретил нас радушно и жизнерадостно. Но стоило Паше выложить ему, зачем он пришёл к нему снова, как его весёлость моментально испарилась.
— Да нет, ребята… Не может быть, — не поверил он, переводя взгляд с Паши на меня и обратно. — У нас строгий учёт тары и сырья. Это не наше.
— Так давайте проверим, — предложил я. — Там на бочках был номер партии, я переписал.
Я протянул ему лист из своей записной книжки. Ковалёв взглянул и помрачнел ещё больше. Потом он снял телефонную трубку и вызвал к себе технолога и начальника транспортного цеха. Те зашли в кабинет уже через минуту. Лица их были тревожны.
— Тут вот товарищи из «Крымского комсомольца» в Дубках побывали, — ледяным тоном начал Ковалёв, постукивая пальцем по столу. — По сигналу общественности, так сказать. По оврагам прогулялись… И нашли там кое-что.
По реакции этой парочки всё стало ясно без лишних слов. Технолог побледнел и начал судорожно поправлять галстук, а начальник транспортного цеха лишь обречённо выдохнул и буркнул себе под нос, глядя в пол:
— Я ж тебе говорил, Степаныч…
— Что ты ему говорил? — Ковалёв вскипел, поднимаясь из-за стола, голос его зазвенел металлом. — Кого ты за руль посадил? Кума своего, небось? Решили проблему по-тихому, чтобы с актами списания не возиться?
Транспортник только кивнул, не поднимая глаз. Ковалёв выставил их вон, пообещав такие кары, что лишение премии показалось бы им благословением господним. Когда дверь закрылась, он тяжело опустился в кресло и посмотрел на нас с Пашей.
— Что намерены делать, корреспонденты? Статья теперь будет не о наших новых линиях, а про… про художество вот этих идиотов?
Я посмотрел на Ковалёва. Это был человек на своём месте, светлая голова, хозяйственник, не то что всякий комсомольские пустозвоны из окрестностей Красных пещер. Видно было, что он, как и остальное руководство предприятия, в произошедшем свинстве не виноваты. Ну, разве что не досмотрели за своим «средним звеном». Завод работал как часы, люди здесь действительно горели делом, приносили пользу. Раздувать скандал на всю область — значило ударить по престижу всего коллектива из-за двух нерадивых исполнителей.
— Не хотелось бы вас гробить, — сказал я, глядя ему в глаза. — Статья пусть будет такая, как и задумывалась. Правильно, Павел?
По Паше было видно, что он считает это очень даже правильным. Очень уж ему здесь на заводе всё понравилось. А обнаружившийся казус огорчил его не меньше, чем самого Ковалёва.
— Но всё это безобразие, — продолжал я, — надо, конечно, обязательно исправить. Свалку в овраге — ликвидировать, качественно и как можно скорее. Пасечнику — компенсировать ущерб: и материальный, и моральный. А виновных наказать по всей строгости — и официально. Согласны?