Золотая тьма. Том 2 (СИ), стр. 9

Он ещё раз глянул на тени и вышел из помещения.

А на улице была благодать: сонмы сверчков соревновались в громкости и слаженности оркестров с певчими лягушками. В лесу отрывисто угукала сова. На пруду с протяжным мя-я-я, похожим на басовитую игрушку-пищалку, тянули трели прудовые крокодильчики. Ворохи летучих мышей расчерчивали над головой тьму, отмеряя ультразвуковым писком векторы своего полёта. Приглушённо урчал спрятанный за домом генератор.

Вокруг ламп роились ночные насекомые. А пепельный светораздел едва заметно светился желтоватым светом, как длинная и гибкая лампа с подсаженным аккумулятором. Тихо потрескивал карманный датчик магии.

Пахло речной сыростью, лесными травами и соляркой.

Вскоре за спиной начали торопливо перекрикиваться и греметь ботинками по броне и лязгать люками солдаты. Потом затихли, и лишь башни тихо-тихо шуршали, разворачиваясь на кусты.

Генерал ещё раз вздохнул и двинулся к краю поляны, где виднелись тени.

Под ногами шуршала сперва насыпанная галька, а потом и скошенная под газон трава.

У самого светораздела Пётр Алексеевич обернулся на дежурного и произнёс:

— Выключи свет.

— Есть, — почти шёпотом произнёс старлей и быстрым шагом двинулся к прибитому к стенке щитку.

Щёлкнуло, и поляна погрузилась во мрак. Только светораздел неровной золотистой чертой отгораживал поляну от внешнего мира. Его яркость была почти никакая и наблюдениям не мешала.

Генерал скривился, надеясь, что в темноте бойцы не видят его гримасы, и переступил ногой через пепельную линию.

Прислушался.

Когда за спиной противно засвистел закипевший на газу чайник, Пётр Алексеевич отпрянул от светораздела и громко и зло рявкнул:

— Заткни эту хрень, твою мать!

А потом снова сосредоточился и переступил излучающую тусклый ровный свет черту.

Из лесного мрака сперва ничего не выделялось, а потом едва слышно различить шуршащие по палой листве шаги.

«Топ»

«Ширк»

Шаги приближались осторожно, словно их обладатель крался.

— Включать? — послышался шепотли́вый вопрос дежурного.

— Не, — так же шёпотом отозвался Пётр Алексеевич, хотя у самого адреналин стучал в висках, словно колёса вагона по рельсам.

«Ту-тук!»

Тихие шаги приближались, и по идее до них оставалась дистанция броска. Будь это хищник или похожая на него тварь, как раз сейчас должен встать и подобраться для прыжка.

И шорох действительно прекратился.

Генерал набрал воздуха в лёгкие, поднял сигнальный пистолет, чувствуя, что ладонь на рукояти стали мокрые от пота, а спусковой крючок скользил под пальцем.

— Врубай!

Клацнуло.

Электрический свет разом выдернул поляну из мрака, а генерал не выдержал и надавил на крючок.

Пистолет хлопнул, и в лес с шипением умчался осветительный патрон, оставив за собой сизый дымный след.

— Да чтоб тебя разорвало, падаль тупорылая! — заматерился генерал, глядя на обтянутый жёлтым пергаментом кожи и зияющий пустыми глазницами человеческий череп.

Меж тем голый пигмейский скелет протянул руку с костлявыми, лишёнными плоти пальцами и жалобно произнёс:

— Дай.

— Напугал, зараза! Мать его в болотину!

— Дай, — жалобно повторил мертвяк.

— Что там, товарищ генерал? — забеспокоился дежурный, а часовой вскинул автомат и прицелился в тощую фигуру.

— Потеряец, блин! Чтоб ему пусто было. И какого хрена? У них сейчас не сезон миграции! — протяжно ругался Пётр Алексеевич.

Генерал убрал пистолет, взамен достал из кармана пятикопеечную монету и прилепил её мертвяку прямо на лоб.

— Подавись, падла.

Нежить взяла подарок, сжала в пальцах и заголосила на весь лес:

— Мне человек денежку дал! Денежка!

Генерал сплюнул и облегчённо убрал ногу назад, за светораздел. Но расслабляться было рано, потому как потеряйцы не способны срезать высоко висящую лампу, как не способны убить дикого зверя. И хотя одной загадкой стало меньше, оставшихся было ещё очень много, как и самих тварей.

* * *

Серый, жгущий глаза утренний свет придавил своей тяжёлой пятой куцые остатки некогда великой зелёной сырости. Ныне люди зовут её Гнилым Березняком, но Крало́ка ещё помнила, как звали это место. Оно было священным для тех, кого люди кличут потеряйцами, тех, кто жил здесь до них. Не забыла Кралока и своё имя. Тысячи лет прошло, но не забыла.

Болото, покрытое густой шапкой тины, шелохнулось, пошло волнами.

Это ночные создания стремились скрыться в его недрах, зарыться поглубже в ил, спрятаться от света Небесной Пары.

Иные из древних с ненавистью звали их Парой Небесных Тварей.

— Жека! — раздался с берега человеческий голос. И язык был незнаком. — Заводи, твою мать! Сваливаем! Утро уже!

— Иди на фиг! С толкача надо! Аккумулятор сдох!

Люди суетились. Они всю ночь жались к тощему огню, громыхали во тьму железными палками, швыряли гремящие кувшины и отмахивались светом из странных белых светильников. Терпкий запах ужаса и отчаяния разливался в воздухе и разносился над Березняком. На этот запах к ним сбежались почти все, кто был. Всё до единого лишённые разума от голода, отчего были подобны бешеным зверям.

Кралока шевельнулась и приподнялась над тиной, выискивая запоздалую добычу. Зажурчала стекающая с тела вода. А над великой сыростью пронёсся осипший от кошмара человечий голос.

— Жека, это что за хрень такая⁈

— Твою мать! — надорвался второй и стал водить железной палкой, которую едва не выронил трясущимися руками на вытоптанный мох.

Палка часто-часто загромыхала. Чуть больно ужалила железом. Но вскоре заглохла.

— Патроны, мать твою! — надрывался человек, белея от ужаса.

Людей вообще стало много. Суетятся, катятся на повозках. Гибнут в пастях ночных созданий, но всё равно едут. Весь берег Гнилого Березняка устлан костями и пропитан кровью. А недавно их чары прокатились над болотом, заставив визжать от боли тех, кто слаб, и жадно облизываться тех, кто умеет поглощать чужую силу. Но из болота не рискнул выйти никто, ибо их страшил дневной свет.

— Толкай! — заверещал человек, и они вдвоём упёрлись в повозку без волов. Невкусная повозка.

Кралока подалась вперёд, хлюпая всеми десятью лапами по грязи. Пальцы цеплялись за скользкие коряги и хрупкие коровьи и человеческие остовы. Пускали пузыри и муть со дна.

В этот миг повозка заблеяла, как испуганный козёл, люди прыгнули в неё и покатились прочь, поседев за эту ночь до белизны.

— Жми, на хрен! — орал один, постоянно оборачиваясь.

Говорят, седина на головах людских — это дань древним богам. Врут, это не дань, это откуп от смерти.

Проводив людишек множеством мутных глаз, Кралока сделала тяжкий вдох. Пахло чужими, никогда не приносимыми ранее ветром запахами — гарью повозки, странной вонью железных палок, запахом чужой еды и чужих благовоний.

Но более странным был запах чужого мира. Он ощущался как сквозняк, пролетевший через тысячи миль и принёсший выжженный, высушенный, лишённый чар воздух. Чужой воздух. Так пахнут только голые холмы. Но чтоб целый мир…

Кралока замерла, скосилась вбок, приоткрыла пасть, а затем сделала рывок.

Взметнулась вверх тёмная вода. Над тиной, среди вечносерых стволов, покрытых бурым мхом и торчащих из болота, как рыбьи рёбра, пронёсся визгливый скулёж умирающего ночного создания. Оно судорожно забилось в острых зубах ещё более древнего существа, чёрная липкая слизь забрызгала кочки с торчащими из них травинками. Хрустнули гнилые кости давно подохшей гиены, обрётшие подобие второй жизни. А Кралока упёрлась передними лапами в тушу, разрывая ту пополам.

Над зелёной сыростью потёк новый запах — запах страха. Но боялась эту громадную и сгорбленную громаду, покрытую рваными лоскутами одежд тех, кого монстр сожрал, теперь уже нечисть, ибо для Кралоки, что человек, что ночные создания — они все лишь еда.

Проглотив тушку, древнее чудовище задрало голову над тиной и посмотрело туда, где скрылись люди. Ощущение безвкусной сытости на время заглушило сводящий с ума голод. Взамен разбудило другое чувство — любопытство.