Системный фермер. Тетралогия (СИ), стр. 230
– Он не с этих земель, – торопливо сказал одноглазый у меня в голове. – Слушай, но не верь. Он пришёл сюда с полуночи, за поколение до печати. Его привели, потому что тут был голод. Он дал урожай. А после запросил цену.
– Какую цену?
– Ту, которая нас не устроила, – коротко ответил старик.
– Мёртвые говорят с тобой, – заметил Спящий спокойным тоном. – Они и при жизни много говорили. Только нет правды в их словах.
– Ты не ответил, – сказал я. – Зачем тебе я?
– Ты держишь силу, – он посмотрел на меня, и от этого взгляда захотелось отвернуться. – Я вижу её в тебе. Таких людей, как ты, на этой земле не осталось. Я искал полтораста лет, лёжа под камнем, и нашёл одного.
– Ну, допустим. И что дальше? – допытывался я.
– Ты станешь моим голосом, – внезапно заявил Спящий.
Он сказал это как нечто само собой разумеющееся.
– Я вышел, но не до конца, – продолжал он. – То, чем я был, осталось за камнем. Здесь стоит малая часть моей силы, и она не пробудет тут долго без того, кто держит меня в этом мире. Ты будешь держать и говорить моим словом. Станешь наместником при мне, и всё, что лежит отсюда до солёной воды, ляжет под твою руку.
Наместником.
Я чуть не засмеялся, честное слово. Второй раз за неделю мне предлагают стать наместником, и оба раза с одним и тем же условием: полная и безоговорочная верность.
– А почему не он? – я кивнул на Бажея, что лежал в траве кулём, лицом вниз.
– Малый? – Ярвид даже не посмотрел в его сторону. – Малый чист ухом и пуст рукой. Он услышал меня через камень, чего не смог никто за полтораста лет, и за это я вывел его сюда. Но в нём нет силы. Он мог отпереть дверь, он не может держать дверь открытой.
– То есть ты его использовал и выбросил?
– Я его наградил, – сказал крылатый. – Он получил то, о чём просил во сне. Куры его будут нестись.
Вот тут я и разозлился по‑настоящему.
Он не врал. Спящий ведь действительно считал, что расплатился. Мужику, который расписал себе руку ножом и лежит теперь в траве без памяти, он указал на ряску, богатую живкой, дал зачарованную удочку и полагал сделку честной.
– Не соглашайся!
Голос одноглазого прозвенел у меня в голове.
– Не соглашайся, слышишь! Он не сказал тебе самого главного! Если Спящий выйдет полностью, первое, что он сделает, он сотрёт нас, наших детей, детей наших детей, всех, кто живёт на этой земле от воды до восхода. Он не прощает.
Полукруг призраков зашевелился, зашумел, и я услышал сразу много голосов, перебивающих друг друга.
– Он уморит их голодом.
– Он выпьет землю досуха, как выпил тогда.
– Он спросит первый сноп, а после спросит первого сына, а после спросит всех.
Я поглядел на Ярвида.
Он слушал. Спокойно, склонив голову, как слушают жалобы, к которым давно привыкли.
– Правда? – спросил я.
– Правда, – ответил он.
Я прекрасно понимал, что не готов идти на такую жертву. Даже ради сомнительной силы.
– Их кровь заперла меня в яме, – сказал Ярвид ровно. – Я кормил их отцов, дал возможность расти колосу там, где до меня росла осока, развернул реку жизни на их поля, а они меня предали. Уверен, что имею право на месть.
– Ты слишком много брал, чтобы тебе молиться! – выкрикнул одноглазый. – Мы отдали тебе четыре урожая за одну зиму! Мы отдали тебе жеребят и телят! А потом ты пришёл за детьми, и вот тогда мы позвали тебя в круг! Не за колос мы тебя заперли!
Ярвид не удостоил его ответом.
Он смотрел на меня.
– Ну? – сказал он. – Ты слышал обе стороны. Только мёртвым нечего тебе дать. У тебя есть поля, которые ты хочешь поднять. У меня есть сила, которой ты хочешь владеть. Скажи слово, и я оставлю в живых всех, на кого ты укажешь. Назови имена. Я щедр.
Назови имена.
Мать. Элиза. Радован. Лука. Ванда. Бреннер со своим торфом. Дорн с его ящиком инструментов. Иржи. Беатрис. Стась.
А дальше?
Дальше пять сотен человек, что спят в моих бараках. Тысяча душ в Преславице, у которых колодцы, межи и тяжбы, и которые вчера стояли у моего крыльца и ждали моего слова. Острог. Выселки. Все деревни отсюда до солёной воды, чьих названий я даже не знаю.
Их я тоже назову по именам?
Я стоял и думал, и с каждой секундой мне становилось спокойнее. Потому что решать тут было нечего. Все мои решения кончились ровно в ту минуту, когда он сказал «правда».
– Нет, – сказал я.
Мне даже не дали договорить.
Ярвид не двинулся с места. Он просто раскрыл рот и произнёс одно слово.
Я не понял, что оно значит. Только осознал, какой силой слово обладает. Оно означало покорность, и не в смысле «согласись», а в смысле того, что покорность есть свойство мира, вроде тяжести. Что вода течёт вниз. Что зерно всходит вверх. Что малое ложится под большое.
Колени у меня подогнулись сами.
Я хлопнулся на четвереньки, упёрся ладонями в траву и понял, что через миг ткнусь лбом в землю, и ткнусь оттого, что так устроен мир, а вовсе не оттого, что решил.
– Отвечай! – заорал одноглазый. – Отвечай ему, иначе он тебя подчинит своей воле!
– Чем отвечать⁈
– Словом! Своим!
Я раскрыл рот и заявил первое, что пришло на ум.
– Не подчинится!
Я вдохнул и заявил снова.
– Не всё малое ложится под большое! – я стоял на четвереньках и кричал во весь голос. – Дуб больше жёлудя! А жёлудь его пережил!
Я оторвал руки от земли и встал на колени.
Ярвид сказал второе слово.
Это было слово о голоде.
Оно означало, что всё живое голодно, что голод есть основа основ и что голодный отдаст всё за еду. И оно было правдой, потому что я, чёрт возьми, полтора года только этим и занимался: смотрел, как голодные люди отдают всё за еду.
Слово навалилось сверху и стало вдавливать меня обратно.
– Отвечай! – кричали призраки.
И я ответил.
– Голод кончается! – рявкнул я. – Мне не нужен твой первый сноп, у меня мука на стебле растёт!
Я поднялся на ноги.
Ярвид посмотрел на меня внимательнее.
Третье слово было о власти.
И вот оно было тяжелее всех, потому что оно шло изнутри. Оно говорило, что всякий, кто может, берёт, и что я тоже беру. Что я взял землю Вернера, а Вернер лежал разорённый. Что я подписал договор с графом, который мечтает о короне. Что у меня в подчинении пять сотен человек и что я уже привык решать за них.
Это слово знало обо мне слишком много.
Оно давило, а я стоял и молчал, потому что возразить было нечего.
– Ну? – сказал Ярвид, и в зелёных фонарях его глаз мелькнуло удовлетворение.
– Если ты ничего не скажешь, то он тебя одолеет! – закричал одноглазый. – Отвечай!
Я молчал.
А потом вспомнил чугунную плиту в камине. И то, как я стоял на крыльце перед тридцатью мужиками, и жилистый спросил про колодец. И то, что я тогда ответил.
– Вода не товар, – сказал я.
Ярвид застыл.
– Что?
– Я отменил плату за колодец! – я шагнул к нему. – Я мог брать по два медяка с двора, как Вернер, и никто бы мне слова не сказал!
– Это малое, – усмехнувшись, ответил он.
– Это моё! – заорал я. – Ты только что сказал мне, что всякий, кто может, берёт! Значит, ты врёшь!
Я почувствовал, как лопнуло давление, которое древнее чудовище пыталось оказать на меня. У него не получится меня подчинить своей воле. Я стою прямо, дышу полной грудью, и голова у меня совершенно ясная.
А зелёный свет в его глазах дрогнул.
Дальше пошло по‑другому.
Он говорил, и я отвечал, и с каждым разом я отвечал быстрее.
Спящий говорил о том, что всё умирает, а я отвечал ему про перегной, про то, что мёртвое кормит живое.
Он говорил о том, что верность покупается, а я отвечал про Радована, который отдал мне последнюю бронзу из своего узелка на почту и не взял расписки.
Он говорил о том, что кровь помнит обиду, а я отвечал ему про Гжегоша, который ставил капканы на моей земле, и который сегодня рубит мне дрова и приведёт сюда семью.