Системный фермер. Тетралогия (СИ), стр. 229

Он оглядел меня сверху донизу, неспешно, будто оценивал.

– Опоздал, – внезапно заявил он.

Голос был чужой. Словно вместо Бажея говорил другой человек.

– Отпусти его, – прохрипел я.

– Малый сам пришёл, – сказало оно и наклонило голову набок. – Я звал ласково и он услышал мой зов.

– Чего ты хочешь?

– Наружу, – просто ответило оно.

Я рванул его за плечо ещё раз, и на этот раз он позволил себя развернуть. Разжал пальцы. Уронил окровавленную руку вдоль тела.

– Уже поздно, – повторило оно искажённым голосом Бажея почти ласково. – Слушай.

Земля загудела.

Гул шёл снизу, из‑под ног, низкий, на самом краю слуха, такой, от которого сначала чувствуешь не ушами, а костями. Кобыла за деревьями заржала дико, потом захрустел валежник, и стук копыт пошёл прочь, к дому.

По голой земле в середине поляны побежала трещина.

Она пошла от центра, тонкая, как волос, потом от неё побежали вбок другие, и вся середина пустыря пошла швами, как разваливается на куски пересохшая корка. Из трещин потянуло холодным воздухом, и запах у него был как из погреба, где гнил картофель.

Оставшиеся знаки на деревьях вспыхнули зелёным сиянием разом. Все сразу, так ярко, что глаза заболели.

И погасли.

Бажей упал на землю. Шляпа скатилась с головы, глаза закатились. Он просто потерял сознание. Всё это время им руководило существо, давным‑давно запечатанное на этой поляне. А передо мной вспыхнула строка.

/Печать на затворённом русле: разрушена./

/Затворённое пробуждено./

Глава 30

Первой была вспышка.

Зелёный свет ударил из трещин снизу вверх, сплошным столбом, и в этом свете я успел разглядеть каждую травинку на поляне, каждую жилку на листьях, каждую каплю крови на коре.

А потом пришла волна.

Меня сорвало с места, как сухой лист. Ноги оторвались от земли раньше, чем я успел подумать о том, чтобы устоять, и мир завертелся: небо, кроны, небо, чёрная трещина, снова небо. Я летел спиной вперёд и понимал только, что лечу, и что земли под ногами больше нет.

Перед глазами неслись строки. Они шли одна за другой, наслаиваясь, и я выхватывал куски.

/Внимание. Затворённое пробуждено./

/Класс сущности: не определён. Превышает верхний предел шкалы./

/Уровень угрозы для носителя: критический./

/Настоятельная рекомендация: покинуть территорию немедленно./

Спасибо. Я как раз этим и занят.

Я летел прямо на россыпь валунов у края поляны, на тот самый серый валун, что торчал из земли по грудь человеку, и головой я шёл ровно на него.

Всё, подумал я. Досеялся, агроном.

Удара не было.

Меня остановило.

Скорость просто ушла из тела, вся разом, будто я летел не по воздуху, а в воде, и вода вдруг сделалась густой, как кисель. Я опустился на траву в полушаге от камня, мягко, как кладут ребёнка в люльку.

Полежал. Пошевелил пальцами, потом ногами. Всё работало.

Тогда я приподнял голову.

Между мной и камнем стояли люди.

Их было десятка полтора. Они стояли полукругом, спиной ко мне, лицом к поляне, и сквозь них просвечивали деревья. Не насквозь, а как сквозь мутное стекло: ствол за спиной у крайнего был виден, но размытым, и края фигур подрагивали, будто кто‑то дышал на них сбоку.

Свет от них шёл слабый, зеленоватый, тот же, что жил в вязи на деревьях.

Одеты они были странно: долгополые рубахи, кожаные пояса в три оборота, на плечах шкуры мехом наружу. У кого‑то на голове венец из витых прутьев. Лица суровые, спокойные и очень усталые.

Крайний слева обернулся ко мне.

Старик. Совсем старик, с бельмом на левом глазу и с глубоким шрамом через бровь. Он поглядел на меня сверху вниз и медленно кивнул.

Так. Ясно. Я в трёх шагах от собственной смерти лежу, а меня встречает делегация покойников.

Я сел.

– Это вы меня в полёте остановили? – спросил я.

Старик кивнул.

– Спасибо.

Он не ответил. Просто смотрел, и мне стало неуютно, потому что смотрел он так, как смотрят на человека, которого собираются о чём‑то попросить, и знают, что просьба тяжёлая.

А потом из земли полез он.

Сначала из трещины вышла рука. Кисть длинная, кожа тёмная, с прозеленью, вся в мелких насечках, похожих на руническое письмо.

Он поднялся из земли во весь рост и встал на краю трещины, и я невольно попятился прямо на заднице, отталкиваясь пятками.

Человек. Почти человек.

Ростом он был головы на две выше меня, а я не из низкорослых. Сложён как кузнец, широкие плечи, тяжёлые руки, только всё это было будто вытянуто, удлинено, как бывает у отражения в воде. Тело обтягивало что‑то вроде кожаного доспеха, сросшегося с ним самим, потому что края его уходили под кожу без всякого шва, и по этому доспеху шли те же насечки‑руны, тёмные, глубоко врезанные.

Лицо. Скулы, тяжёлый подбородок, широкий рот. И нос, загнутый вниз хищным клювом, отчего всё лицо становилось птичьим.

Глаза светились зелёным. Ровно, без зрачков, как два фонаря за зелёным стеклом.

За спиной у него разворачивались крылья.

Огромные, в четыре человеческих роста в размахе, они шли из лопаток и раскладывались медленно, сустав за суставом. Перо было настоящим, плотным, слоями, и по нему шёл цвет: у корня белый, к середине зелёный, а на концах маховых перьев наливалось густым красным, и всё это переливалось при каждом движении.

А стоял он на птичьих ногах. Оперённых до колена, а ниже голых, чешуйчатых, с четырьмя пальцами и когтями в мою ладонь длиной. Когти уже вспороли землю на две пяди.

Он расправил крылья до конца, свёл их обратно и вдохнул. Просто вдохнул полной грудью, как человек, вышедший из бани.

И вот тогда меня накрыло.

По спине пошёл озноб, руки похолодели до пальцев, а в голову толкнулась одна‑единственная мысль, огромная и глупая: беги. Беги в лес, домой, куда угодно, только не смотри на него.

Я сжал зубы и остался сидеть.

Потому что страх был не мой.

Я поднялся на ноги.

Спящий повернул голову.

Не ко мне. Он посмотрел поверх леса, на запад, туда, где за холмами лежал Острог‑На‑Выселках, и смотрел долго, неподвижно, будто считал там дома.

Потом посмотрел на юг. В сторону Преславицы.

И только после этого он опустил взгляд на меня.

Заговорил он не сразу. Сперва открыл рот и издал звук, низкий и рваный, будто пробовал давно не работавший инструмент. Потом ещё раз. А на третий получились слова.

Язык был не наш.

Он был тяжёлый, гортанный, с длинными гласными и щёлкающими согласными, и я в жизни его не слышал.

И я его понял.

Понял целиком, до последнего слова, как понимают родную речь. Слова входили в голову уже смыслом, и я даже не успевал заметить, что они чужие.

– Ты стоишь, – сказал он. – Хорошо. Значит, годен. Подойди и склонись.

Я оглянулся на старейшин.

Они стояли всё так же полукругом, теперь между мной и им, и одноглазый смотрел на меня с напряжённым ожиданием. Он чуть шевельнул рукой, будто хотел придержать меня за плечо.

– Это вы сделали? – спросил я его. – Что я его понимаю?

– Мы, – ответил старик, и голос его прозвучал прямо в голове. – Иначе он говорил бы с тобой без слов. А кто слушает его без слов, тот перестаёт быть собой к третьему вдоху.

– Спасибо и на этом.

Я повернулся обратно к крылатому и заговорил громко.

– Я тебя не знаю. Кто ты, откуда ты и почему я должен перед тобой кланяться? Назовись.

По полукругу призраков прошло движение. Одноглазый прикрыл глаза ладонью.

Спящий склонил голову набок и пристально посмотрел мне в глаза, так что меня передёрнуло.

– Меня называли Ярвидом, – сказал он. – Мне ставили столбы от солёной воды до восхода, отдавали первый сноп и последний сноп. – Он сделал шаг, и когти вспороли землю. – Меня называли так люди, чьи кости лежат под этой поляной. А потом их дети позвали меня в круг и заперли, как собаку в яме.