Системный фермер. Тетралогия (СИ), стр. 231

Он говорил всё быстрее. Он начал повторяться. А потом я поймал себя на том, что уже не отвечаю, а спрашиваю сам, и что он отвечает мне.

– Хлеб был мой, – сказал он.

– Хлеб был их, – ответил я. – Ты его забрал у них силой.

– Я дал.

– Ты одолжил под процент.

– Меня предали.

– Тебя остановили.

Он отступил на шаг.

Я этого не ждал, честное слово. Я говорил и говорил, потому что боялся замолчать, а он взял и попятился, и когти его пропахали в дёрне две борозды.

И тут я понял, чего мне стоило бы бояться.

Я почувствовал, как в его сторону утекает что‑то. Не из меня, к счастью. Из него. Каждое слово, которое он ронял и не мог подтвердить, отваливалось от него куском, и от того, что стояло передо мной, оставалось всё меньше.

А заодно я понял, что было бы, проиграй я на первом слове.

Он не убил бы меня. Ему незачем. Он вложил бы в меня свои слова вместо моих, все до единого, и я остался бы жить, ходить, распоряжаться и говорить. И где‑то там, в самой глубине, я всё бы понимал и всё бы видел, и не мог бы шевельнуть даже мизинцем без его воли.

Мне сделалось так гадко, что я озверел.

– Слушай сюда, – сказал я, надвигаясь. – Ты полтораста лет лежал под камнем и считал обиды. А эти люди наверху всё это время пахали. Они хоронили детей, они жгли лес под пашню, они таскали торф из болота на своём горбу. Они не звали тебя. Они справились без тебя.

– Они голодали, – прошипел он.

– И голодали без тебя. И перестанут без тебя.

Крылья за его спиной дёрнулись.

Он крутанулся на месте, ударил ими вниз, и по поляне прошёл вихрь, сбивший меня с ног в третий раз за утро. Он собирался уйти. Просто взять и подняться в воздух, чтобы улететь на запад, туда, куда смотрел вначале.

Куда угодно, лишь бы подальше от разговора, который он проигрывал.

И вот тут случилось то, чего я до сих пор объяснить не могу.

Я лежал на боку, упирался локтем в дёрн и был очень зол. И всё, что во мне было, всё, что я научился чуять во Взоре Фермера и передавать в корни, вышло из ладони в землю одним потоком.

Земля отозвалась.

Из‑под дёрна выползли корни.

Не деревьев по кругу. Своё, местное, мелкое, то, что жило в этом дёрне и в этой поляне: корневища трав, тонкие сосущие нити, вся эта подземная мочалка, которую пахарь режет лемехом и не замечает. Она поднялась вся сразу, тысячами белых волокон, и вцепилась ему в ноги.

Он рванулся и не поднялся.

Корни вязали чешуйчатые лапы виток за витком, лопались, рвались, и на их месте вырастали новые. Их было слишком много. Полтораста лет он тянул из этой земли силу, и вся сила, что он успел из неё вытянуть, сейчас держала его за ноги.

– Держи! – заорал одноглазый. – Держи его, мы успеем!

Призраки хлынули к кругу.

Они встали по местам, каждый у своего дерева, у своего погасшего знака, и заговорили. Все разом, в один голос, и это уже была не речь, а что‑то другое: длинное, тягучее, на одной ноте.

Знаки на деревьях начали загораться.

Один за другим, по кругу, справа налево. Серые рубцы наливались зелёным изнутри древесины, и с каждым зажжённым знаком корни держали крепче.

Ярвид бил крыльями, рвал землю когтями и кричал.

А потом трещина под ним пошла обратно.

Она сходилась, как сходится порез на живом теле, и он уходил в неё, по колено, по пояс, по грудь. Крылья сложились сами, вжались в лопатки. Последним, что осталось над землёй, было лицо, и зелёные фонари в нём смотрели прямо на меня.

Он не сказал ни слова.

Земля сомкнулась.

Глава 31

Бык стоял в трёх шагах и смотрел на меня.

А за ним, на сомкнувшейся земле, снова собрались старейшины. Все полтора десятка, полукругом, и одноглазый вышел вперёд.

– Ты сделал то, чего мы не сумели, – сказал он. – Нам пришлось принести великую жертву, чтобы запереть Спящего.

– Мне помогли, – поднимаясь на ноги, буркнул я.

– Мы помогли, – согласился старик. – Только слова были твои. Мы могли дать тебе возможность говорить, но не могли вложить слова в твои уста. – Он оглядел меня с ног до головы.

Он говорил, а я уже прикидывал, о чём его спрашивать в первую очередь, потому что вопросов у меня накопилось на три ночи вперёд. Кто ставил печать и как обезопасить её, чтобы эта проблема больше не произошла. Что означают знаки на седьмом дереве, которые я так и не разобрал. Сколько ещё таких кругов на фронтире. Есть ли ещё узлы, кроме моего и того, что под усадьбой.

Но, видимо, этому было не суждено произойти. Духи старейшин стали «таять» на моих глазах.

Я успел заметить, как пропадают крайние: сначала перестало быть видно ноги, потом руки, потом сквозь них полез свет, и они рассыпались, как рассыпается пар над кружкой. Одноглазый уходил последним. Он поднял ладонь, то ли прощаясь, то ли благословляя, и я разглядел на этой ладони старый рубец через всю кисть.

А потом поляна опустела.

Остался только страж этой печати.

– Ты ведь тоже уйдёшь? – поинтересовался я.

– У меня нет выбора.

– Как тебя звали? – спросил я. – При жизни.

Страж помолчал.

– Не помню, – сказал он наконец.

Он шагнул ко мне, наклонил тяжёлую голову, и я, сам не понимая зачем, положил ладонь ему на лоб между рогов. Ладонь ничего не почувствовала.

– Спасибо, – сказал бык.

И развеялся.

Хорошо, что он стал свободен от долга службы. Он это заслужил больше всех.

Я опустил руку и мысленно обратился к системе.

/Печать на затворённом русле:  восстановлена. Целостность 100%./

/Основание печати:  живая воля носителя. Жертва не заложена./

/Прогноз устойчивости:  расчёт невозможен, аналогов не зафиксировано./

/Затворённое:  подавлено. Активность отсутствует./

Ну хоть так.

Я обошёл круг. Защитные знаки выглядели надежнее, чем прошлая печать. Земля в середине поляны сомкнулась без единого шва. Даже трава легла на прежнее место, будто ничего и не было.

Когда солнце поднялось над кронами мой сосед‑птичник, наконец, очнулся. Сел, поморгал, потрогал перевязанное мною запястье и поглядел на меня совершенно ясными глазами.

– Войцех? Что мы здесь делаем?

– Долго рассказывать.

Он огляделся. Долго. Потом снял с головы соломенную шляпу, почесал в затылке и надел обратно.

– Убей не помню, – признался он растерянно. – За грибами вроде шёл. А рука‑то у меня чего?

– Об сук распорол, – сказал я. – Пойдём, отведу тебя домой.

Дорогой он всё пытался вспомнить, за какими такими грибами его понесло в эту сторону, где грибов отродясь не водилось, и злился на себя. Я слушал вполуха и молчал.

Сны ему больше не снились. Это я проверил через неделю, спросив как бы между прочим. Спал он крепко и видел, по его словам, одну ерунду вроде тёщи и телеги.

Мать Руфь очнулась на третий день.

Мне сообщили в поле, я бросил всё и поскакал в усадьбу, и когда влетел в угловую комнату, старуха уже сидела, обложенная подушками, и ругалась на бабу, которая пыталась кормить её с ложки.

– Отстань, говорю! Сама! Руки‑то есть!

Правая рука у неё, к слову, работала скверно, ложку она держала кое‑как и половину проливала. Лицо тоже до конца не выправилось, левый угол рта так и остался приспущенным. Лука потом сказал, что дальше уже вряд ли выправится.

Меня она увидела и замолчала.

– Ну? – сказала она.

– Заперли, – ответил я.

Старуха закрыла глаза. Долго молчала, и я даже испугался. Потом снова открыла.

– Я его видела, – сказала она хрипло. – Всё это время. Лежала и видела. Как он там ворочается, как строит планы о своей власти. И тебя видела на поляне, только докричаться не могла.

– Знаю.

Она отвернулась к стене, и я тихо вышел.