Системный фермер. Тетралогия (СИ), стр. 228

Дорога шла вдоль полей. Я ехал мимо ровных чёрных квадратов, где не росло ничего, мимо колышков, которые мы с Дорном воткнули накануне, мимо трёх лунок, в которых прямо сейчас тянулась вверх рассада мучника.

Что я вообще собираюсь делать? Там, под землёй, лежит нечто, ради чего далёкие предки Руфь извели столько сил. Что, если я приеду и просто ничего не смогу? Постою, погляжу, как трескается земля, и всё? Но и не поехать я не мог. Оставалось надеяться, что на месте я что‑нибудь пойму, что страж наконец очнётся и заговорит.

И ещё одна мысль не давала мне покоя, паршивая и настырная.

Почему пять процентов в час?

Печать осыпалась ровно, как песок из прохудившегося мешка, целую неделю. По проценту в четыре часа, без единого рывка. А вчера, ровно в те часы, когда я стоял в поле и решал, тянуть мне русло или не тянуть, скорость выросла впятеро.

Я к руслу и пальцем не притронулся. Я даже не начал, только подумал.

Значит, дело не во мне. Там, на поляне, что‑то изменилось само.

– Слышишь? – сказал я вслух. – Мы туда едем. К твоей поляне. Если тебе есть что сказать, сейчас самое время.

Страж вновь ничего не ответил мне.

Опушку я узнал издалека, уже на рассвете. Соскочил с седла, накинул повод на сук и пошёл через подлесок пешком, потому что кобыла дальше идти отказалась наотрез, упёрлась всеми четырьмя и захрапела.

А выйдя к поляне, я остановился.

На пустыре кто‑то был.

Человек ходил от дерева к дереву, медленно, деловито, будто обходил свой огород. Останавливался у каждого ствола и переходил к следующему. Спина сгорбленная, походка вразвалку, на голове дурацкая соломенная шляпа.

Я сразу же узнал его. Это был мой сосед‑птичник. Кажется, мои предположения о внешнем вмешательстве были верны.

– Бажей⁈

Он не обернулся.

Я выбежал на поляну и пошёл к нему широким шагом, и с каждым шагом мне становилось всё хуже.

Деревья по кругу стояли не такими, как я их помнил. Вязь на стволах, та самая, что светилась изнутри древесины бледным зеленоватым светом, погасла на доброй половине из них. Знаки остались, но были серыми, как рубцы на коре.

А поверх них шла бурая полоса. Свежая, липкая, ещё блестящая.

Кровь⁈

– Бажей! – рявкнул я. – Ты что творишь⁈

Вот тут он обернулся.

Сосед стоял у осины, той самой, с которой я в своё время срисовывал знаки, и левой ладонью размазывал по коре кровь. Правое запястье у него было располосовано поперёк, неглубоко, но длинно, и с пальцев капало.

И улыбался он мне точно так же, как улыбался, когда притащил ведро ряски.

– О, Войцех! – обрадовался он. – Ты как здесь оказался?

– Что ты делаешь? – едва сдерживаясь от гнева, поинтересовался я.

– Дык это, – он смущённо повёл плечом, будто я его застал за чем‑то постыдным. – Сон мне недавно приснился.

Я остановился в трёх шагах от него.

– Какой ещё сон? – нахмурившись, поинтересовался я.

– Хороший, – он широко махнул окровавленной рукой, обводя поляну. – Третью ночь один и тот же, Войцех. Голос такой ласковый, обстоятельный. Говорит, иди, мол, Бажей, на пустое место за лесом, там круг деревьев, и есть на них знаки. И, значит, поднеси знакам крови своей, чтобы, значит, почтить. Освободить, стало быть, от запрета. Он мне так и растолковал, что вроде как заперли тут одного хорошего Бога, а он невиновный, и надо освободить его. И тогда, говорит, земля родить станет как встарь, и хвори уйдут, и куры нестись будут круглый год.

Он произнёс это всё ровно тем же тоном, каким рассказывал мне про ряску в озере. Обстоятельно, довольно собой и с полной верой в то, что делает доброе дело.

– Ты сколько уже деревьев обошёл? – спросил я.

– Дык почти все, – он оглядел круг и принялся считать, шевеля губами и загибая липкие пальцы. – Осталось четыре. Я вчера ещё приходил, только вот кровь плохо шла. А нынче с утра ножик поострее наточил.

Вчера.

Вчера он сделал шесть. И вчера же печать посыпалась впятеро быстрее.

Меня невольно продрало холодом до пяток.

Все мои предположения сходились. Всё, до последней мелочи.

Три ночи один сон. Ласковый голос. Указание, куда идти и что делать. Ничего у него не случайно. У Бажея в крови и правда есть какая‑то тонкая жилка, которой он слышит то, чего другие не слышат. И вот эту жилку кто‑то нашёл и стал использовать его в своих корыстных целях.

Оно и раньше умело до него дотянуться. А теперь, когда печать истончилась, всерьёз принялось промывать ему мозги через сновидения.

– Бажей, – сказал я, стараясь говорить спокойно, как с ребёнком у края крыши. – Отойди от дерева. Никакие это не Боги с тобой во сне разговаривают. И заперт там не хороший Бог, а такая дрянь, что её сюда закопали и знаками обложили со всех сторон.

– Да ты погоди нос воротить! – он замахал руками, и с пальцев полетели тёмные капли. – Ты ж мне про ряску тоже не поверил! А ряска‑то какая оказалась, а? Куры у меня как на дрожжах, ты сам видел!

– Я тебя из пруда за шкирку вытаскивал, забыл? Тебя из‑за этой самой ряски чуть на дно не утянули! Забыл, что ли?

– Так то ж я сам виноват, глубоко полез, – он развёл руками с обезоруживающей простотой. – Боги‑то тут при чём?

Я понял, что говорить с ним бесполезно, и просто пошёл к нему.

– Всё. Хватит. Пошли отсюда.

Бажей отступил на шаг и заслонил собой ствол.

– Не мешай, Войцех, – сказал он с укором. – Мне ж чуть‑чуть осталось. Четыре дерева всего. Я ж не для себя стараюсь, а для всех. Ты про землю подумай. Тебе ж поля поднимать, я слыхал, ты у Вернера надел себе взял. Так вот же оно, решение! Отопрём, и земля станет плодородной вновь!

– Бажей, – я показал на ближний ствол, где вязь погасла и стояла серым рубцом. – Ты видишь, что со знаками стало?

Разумеется, я был единственным человеком, который видел сияние вырезанных символов. Но теперь у меня не было сомнений, что некими силами Бажей тоже владеет. Вполне возможно, что вижу это не я один.

Он обернулся, поглядел и пожал плечами.

– Ну, потемнели маленько.

– Ты их разрушил. Каждый знак, который ты помазал своей кровью, погас насовсем.

– Так и надо же, – он посмотрел на меня с искренним удивлением. – Запрет ведь. Его снять положено, иначе как отпереть?

– Кто тебе это сказал?

– Голос.

– А ты его видел?

Бажей задумался. Всерьёз, наморщив лоб.

– Не‑е, – признался он. – Не видел. Слышал только.

– Голос, которого ты не видел, велел тебе резать себе руки и мазать кровью знаки на деревьях… – Я перевёл дыхание. – Бажей, ты хороший мужик, но ты сейчас делаешь самую большую глупость в своей жизни. Отойди от дерева, и я тебя даже ругать не стану. Пойдём, руку тебе Лука перевяжет.

– Да не могу я! – он вдруг сорвался на крик. – Он же ждёт!

И повернулся к осине.

И принялся мазать дальше.

Тут я на него закричал так, как не повышал голос ни на кого за две свои жизни. Что он себя погубит. Что он деревню погубит. Что у него дома жена и четверо детей, и что он их своими руками закапывает. Я орал, надвигаясь на него, и последние шаги уже почти бежал.

А он меня не слышал.

Бажей вообще меня не слышал, вот что было самое страшное. Он спокойно вёл ладонью по коре, слева направо, старательно, как ребёнок обводит буквы, и по губам у него блуждала счастливая улыбка.

Я схватил его за руку, за ту, окровавленную, и отдёрнул от ствола.

Он не сопротивлялся, просто переступил в сторону, обошёл меня, как обходят столб посреди дороги, и снова потянулся к коре.

Тогда я встал между ним и осиной, спиной к стволу, и растопырил руки.

– Не пущу.

– Пусти, Войцех, – сказал он мягко. – Не мешай.

– Не пущу!

Он поглядел на меня. И вот тут я впервые заметил, что зрачки у него какие‑то не такие. Я схватил его за плечо и рванул на себя.

Бажей повернул голову.

И это был не Бажей.

Лицо осталось то же: круглая физиономия, воспалённый красный нос, редкая бороденка, соломенная шляпа набок. Но глаза стали другими. Пустыми. И улыбка держалась на прежнем месте, только теперь она сидела на лице отдельно, сама по себе, как приклеенная.