Системный фермер. Тетралогия (СИ), стр. 227

Я взлетел по лестнице через три ступеньки.

Мать Руфь лежала на кровати в угловой комнате, обложенная подушками. Лицо всё так же перекошено, правая рука безжизненно вытянута поверх одеяла.

Но глаза смотрели.

Смотрели прямо на меня, осмысленно, зло и совершенно ясно, и в них было столько всего, что у меня перехватило горло.

– Мать Руфь, – я упал на колени у кровати. – Ты меня понимаешь?

Она моргнула. Один раз, медленно и отчётливо.

– Мне нужно тебя спросить. Про печать. Она рушится.

Старуха задышала чаще. Левая рука её поползла по одеялу ко мне, пальцы скрючились, и она вцепилась мне в рукав с силой, которой я от неё не ожидал.

Рот её приоткрылся.

– А‑а… – вышло у неё. – А‑а‑а…

Больше ничего.

Она давилась этим звуком, тянула его, глядела на меня в упор, и в глазах у неё стоял такой ужас, какого я в жизни не видел.

Потом пальцы разжались, и она обмякла на подушках. Неужели… умерла? И как мне теперь подготовиться к неминуемому пробуждению спящего⁈

Глава 29

– Лука! – я сразу же позвал лекаря. – Лука, иди сюда!

Старик увидел обмякшую на подушках старуху и резко изменился в лице. Скорее всего, он думал, что её состояние стабилизировалось. А с моим появлением резко всё изменилось.

– Отойди, – сухо сказал Лука.

Он сел на край кровати и взял мать Руфь за запястье. Долго держал, что‑то бормотал. Предположу, что он пытался нащупать пульс. Потом наклонился, приложил ухо к груди. Потом оттянул ей веко. Все эти действия со стороны Луки были направлены на вынесение вердикта: умерла старуха или нет.

Я стоял за его спиной и внимательно следил за всеми его проверками.

– Живая, – сказал наконец Лука.

– Живая⁈ – переспросил я.

– Живая, живая. Сердце бьётся. Тихо бьётся, редко. И дышит, хотя грудная клетка едва вздымается. Даже не знаю, сколько она так ещё протянет, – тяжело выдохнув, заявил Лука.

Я подошёл ближе и всмотрелся. Дышала она и правда, только неглубоко, так, что одеяло на груди едва шевелилось. Лицо разгладилось. Тот ужас, что стоял у неё в глазах минуту назад, ушёл.

– Мать Руфь, – позвал я. – Мать Руфь!

В моей душе до сих пор теплилась надежда, что она может прийти в себя. Но, увы, старуха не отвечала. Лука ущипнул её за руку выше локтя. Мать Руфь не дрогнула ни единой жилкой.

– Всё, больше не будем её беспокоить, – сказал лекарь. – Толку не будет.

– Что с ней? – поинтересовался я.

У меня уже были свои предположения на этот счёт, но хотелось услышать мнение врача. Лука выпрямился, поставил свечу на подоконник и потёр поясницу.

– Спит, – сказал он. – Только это не сон.

– Как это понимать?

– А вот так и понимай, – он раздражённо мотнул головой. – Человек, когда спит, всё равно реагирует на разного рода воздействия извне. Ты его окликнешь, он проснётся. Ущипнёшь, дёрнется. А эта… – он помолчал. – Словно сама она не тут. Понимаешь? Тело лежит, дышит, сердце гонит кровь, а хозяйки в доме нет. Ушла куда‑то.

– Она сможет пойти на поправку? Сколько на это может потребоваться времени?

– А я знаю? – Лука вдруг вспылил. – Я, Войцех, большую часть своей жизни занимался лечением животных, а не людей. Мне, конечно, доводилось видеть как после удара люди лежат. Я видел, как в горячке бредят и как перед смертью человек затихает и уходит. А такого не видел ни разу.

Он сказал это громко, и сам от этого смутился. Помолчал, потом добавил тише:

– После удара она была в плохом состоянии. Симптомы напоминали то, что мне неоднократно доводилось видеть. Хрипела, глаза бегали, за рукав тебя хватала. А сейчас она словно впала в такое состояние… Как бы тебе это объяснить. Как медведь впадает в спячку, хотя, наверное, сравнение не совсем корректное. Может быть, как всякое насекомое замирает до наступления лета? Это, Войцех, не по моей части. Тут явно не лекарь нужен.

– А кто?

Лука посмотрел на меня из‑под седых бровей и промолчал.

Я и сам знал ответ. Нужен такой же человек, как и она. Знахарка, ведунья, старуха, что помнит доимперскую вязь и умеет говорить с землёй.

Только других таких на фронтире не осталось.

– Что делать? – спросил я.

– То же, что и делали. Будем переворачивать, губы смачивать. Кормить не сможем, глотать она не будет, захлебнётся. Дней пять, может, семь. Дольше без еды и питья не живут. – Он двинулся к выходу и остановился в дверях. – И ещё, Войцех. – Она мне сегодня не понравилась даже не тем, что лежит. А тем, что перед этим глядела так, будто в окно чего‑то увидела.

Он ушёл, шаркая, а я остался стоять у кровати.

И вот тогда я сложил два и два.

Она была связана с этим местом. Крепче, чем я, крепче, чем кто бы то ни было. Она читала вязь, она знала про затворённое, про спящего, и я до сих пор помнил, каким стало её лицо, когда она глянула на тот разворот в книге. Мать Руфь чуяла эту землю всем своим нутром.

А теперь печать разрушается, и старуха угасает на глазах.

Первый удар случился в ту самую ночь, когда система впервые сообщила о разрушении. Я тогда решил, что эти события никак не связаны. Всё‑таки человек уже в возрасте, всякое может быть со здоровьем.

Совпадение, как же.

Мысль эта была скверной со всех сторон. Но у неё имелась и обратная сторона, за которую я и ухватился: если старуха связана с печатью, то, залатав печать, я, может быть, смогу улучшить её самочувствие.

Идея сомнительная, конечно, но мне хотелось верить в лучшее. Я взял её руку и положил обратно на одеяло.

– Ты слышишь меня или нет, я не знаю, – сказал я вслух и почувствовал себя немного неловко. – Но если слышишь, то держись. Я разберусь, сделаю всё, чтобы тебе помочь.

Ответа, разумеется, не было.

Я вышел из комнаты и на ходу мысленно обратился к системе.

/Печать на затворённом русле: целостность 74%./

Я остановился посреди коридора как вкопанный.

Семьдесят четыре? С полудня было восемьдесят восемь. Прошло часов шесть, самое большее семь. По прежней скорости должно было уйти процента два, ну три.

Ушло четырнадцать.

/Динамика: убывающая. Текущая скорость: 5% в час./

/Расчётный срок полного разрушения: менее пятнадцати часов./

Пятнадцать часов. Как такое возможно?

Я побежал по лестнице, вылетел во двор и отдал указания, чтобы седлали мне лошадь.

Радован догнал меня уже у коновязи.

– Войцех! Ты куда собрался?

– На участок.

– Какой участок, на ночь глядя! – Он вцепился в узду. – Ты вторые сутки не спишь. Ты со вчерашнего утра ничего не ел. Ты с лошади свалишься на полдороге, и найдут тебя в канаве, а хозяйство на кого?

– На тебя.

– Не смешно!

Я забрал у него узду и вскочил в седло.

– Радован. Слушай меня внимательно и не перебивай. Если я к утру не вернусь, ты берёшь мать, Элизу и всех, кто живёт в Преславице, и уводишь их в Острог.

Он открыл рот и пристально посмотрел мне в глаза.

– Ты сейчас пошутил, да? – тихо спросил он. – Что произошло? Я ничего не понимаю.

– Нет, всё очень серьёзно. Я рассчитываю на тебя, Радован.

Я ударил пятками, и последнее, что я видел, оборачиваясь в воротах, была его фигура посреди двора.

Сначала я направился к дубу.

Мысль была довольно простая. Обратиться к региональному узлу живки, чтобы попросить совета. Всё‑таки он давал мне определённые советы, хоть и весьма завуалированные, но это лучше, чем ничего.

Я проскакал полдороги в сторону своего прежнего дома, прежде чем сообразил, какую глупость делаю.

Печать находится не на дубе, а на поляне. Знаки вырезаны на деревьях, что стоят вокруг пустыря, все до единого повёрнуты внутрь. Вот там и надо смотреть, что происходит. Вполне возможно, что на ускоренное разрушение печати повлиял какой‑то внешний фактор.

Я развернул кобылу и погнал на восток, к затворённой поляне.