Системный фермер. Тетралогия (СИ), стр. 211
– Нет, – сухо ответил я.
– Простите? Что? – неуверенно переспросила Крамер.
– Всё нет, – усмехнувшись, ответил я. – Совместной разработки не было, вы эту культуру сегодня первый раз в глаза видите. И катализатора мне ваш не нужен. Ни по себестоимости, ни даром. Условие у меня простое, магистр. Культура регистрируется на моё имя, а в протоколе отдельной строкой будет записано, что выращена она без имперского удобрения. От всходов до урожая.
– Это вызов Обществу… – недовольно заявила Крамер.
– Это правда, – ответил я. – Только вызов Обществу у меня лежит в другом русле. Соберите независимую комиссию и проверьте, что ваш катализатор делает с почвой. Возьмите пробы в центральном округе, где его сыплют дольше всего, и сравните с землёй на фронтире. Если я не прав, вы меня публично высмеете. А если прав…
Крамер открыла рот, но Дорн поднял руку, не отрываясь от тетради, и она осеклась.
– Комиссию я соберу, – сказал он спокойно, дописал строку и захлопнул тетрадь. – Давно пора. А протокол по мучнику подпишу сегодня же. Замеры честные, культура чистая, урожайность я такую в последний раз видел в учебниках про золотой век. Хельга, заверишь второй подписью.
– Господин Дорн, вы ведь понимаете, чем это грозит? – тихо спросила Крамер.
– Понимаю, – Дорн снял окуляры и устало потёр переносицу. – Спасением империи от голода. Впервые за много лет у нас появился шанс.
К вечеру испекли первый хлеб на всех рабочих.
Ванда с матерью выставили на общие столы тридцать два каравая, испечённых из четырёх коробочек, и я нарочно велел им объявить это во всеуслышание. Из четырёх горстей порошка тридцать два пудовых каравая, румяных, ноздреватых, с духом, от которого у всего двора свело животы.
Что тут началось.
Работники передавали ломти по рукам, нюхали, разглядывали на просвет, как диковину. Бабка Агата жевала, качала головой и приговаривала, что за семьдесят лет впервые ест хлеб, который не сеяла, не жала и не молола. Юрек умял три ломтя и потянулся за четвёртым. Зофья, та самая, что утром крестилась на еретическую траву, теперь резала караваи и раздавала по очереди, покрикивая, чтобы не толпились, всем хватит.
Всем хватит.
Я стоял в стороне, у крыльца, смотрел на это и мусолил в голове два слова, от которых внутри у меня всё переворачивалось вверх дном. Всем хватит. Ради этих двух слов я ковырялся в здешней земле с первого дня, с той самой лунки под лопату и половинки картофелины.
Дорн подошёл и встал рядом. В руках у него был ломоть, надкушенный с одного края.
– Протокол я составил, обе подписи стоят, – сказал он. – Через неделю ваш мучник будет в имперском реестре, Мейер. Первая новая культура за тридцать с лишним лет. – Он помолчал, глядя на гудящий двор. – А теперь у меня к вам вопрос. Не как у магистра, как у почвоведа.
– Слушаю.
– По дороге к вам мы проезжали мимо полей Вернера. Я взял пробы, привычка. – Дорн повернулся, и глаза его, усталые, в красных прожилках, глядели на меня в упор. – Земля там мёртвая, как в центральном округе, господин Мейер. Живого в ней не осталось ничего, будто кто‑то выпил её досуха за одну ночь. – Он поднёс ломоть ко рту, но кусать не стал. – И вот я стою на вашей земле, где мука растёт на стеблях за такой короткий срок, невольно сравниваю с землёй вашего соседа, где внезапно всё перестало расти, и спрашиваю себя, какая сила так ровно провела эту границу.
Двор шумел, смеялся, делил хлеб.
– Это ваших рук дело, Мейер? – тихо спросил Дорн.
Чёрт! Откуда он знает⁈
Глава 22
Вопрос повис между нами, а двор всё так же гудел, делил хлеб и ничего не замечал.
Я выдержал взгляд Дорна и неторопливо отломил себе корку от ближайшего каравая. Прожевал. Вкусно, между прочим. Мать с Вандой сотворили из белого порошка настоящее чудо.
– Любопытно, магистр, – сказал я наконец. – А почему вы решили, что я к этому причастен?
Сам же я в это время думал совсем о другом. Дорн ведь угодил в самую точку. Моя вина в том, что стряслось с землёй Вернера, имелась, и немалая. Это я перекрыл поток живки к его наделу и направил весь поток жизненной эссенции на свою землю.
Только вот если бы я этого не сделал, изумрудный катализатор убил бы региональный узел живки. Чуть позже. А заодно дотянулся бы и до моей земли, и через полторы недели оба наших участка превратились бы в бесплодные земли. Оправдание, конечно, так себе. Но другого у меня не было.
– Постойте, – изображая, что до меня только сейчас дошло, я нахмурился. – А что вообще случилось с землёй Вернера? Сосед мой две недели телегу за телегой в Острог‑На‑Выселках отправлял, а последние дни, гляжу, дорога пустая.
Дорн смотрел на меня поверх окуляров ещё пару секунд, потом вздохнул и опустился на лавку у крыльца.
– У господина Вернера перестало всходить. Всё. Он сеет, удваивает долю изумрудного катализатора, утраивает, а земля не отзывается никак. Ни ростка, ни корешка. Мы с Хельгой были у него третьего дня, он нас, собственно, и вызвал. – Магистр побарабанил пальцами по колену. – Я такое видел, Мейер. В центральном округе, на выработанных наделах. Только там земля умирала годами, а здесь будто за одну ночь.
– И Вернер, надо думать, уже нашёл виноватого, – предположил я.
– Нашёл, – Дорн даже не стал юлить. – Вас! Говорит, сосед строит против него козни, извёл землю колдовством или отравой, и требовал, чтобы мы это засвидетельствовали. Потому я и спросил вас напрямую. Хотел узнать ваше мнение по этому поводу.
Я рассмеялся, и смех мой был искренним ровно наполовину.
– Козни, значит. Это хорошо. Это он мне, выходит, комплимент сделал. – Я присел рядом на лавку. – Если тут кто и строил козни, то это как раз‑таки Юлиан Вернер. Даже рассказывать устану, что он успел сделать.
– Охотно верю, – Дорн кивнул на поле за двором, где в сумерках темнели ряды мучника. – Человеку, у которого растёт такое, чужая земля без надобности. Но вопрос остаётся неразрешенным. Отчего у него мертвая пустошь, а у вас всё растет? Вы пользуетесь катализатором?
– Нет. И пользоваться не собираюсь.
– Совсем?
– Для проращивания семян, бывает, развожу щепоть в воде, замачиваю. И всё. В почву эту дрянь я не сыплю. Ращу на своём удобрении, торф с болот Бреннера, зола, перегной. Долго приходится с этим возиться, зато земля после урожая живее, чем до него. Можете взять пробы хоть сейчас, хоть через год.
– Возьму, – серьёзно сказал Дорн. – И у вас, и у Вернера, и на целине для сравнения. Здесь, в глуши, у меня нет необходимых реагентов, придётся везти образцы в Острог, а кое‑что и в столицу. Но кое‑что я вам скажу уже сейчас, без всяких реагентов. Картина у Вернера один в один повторяет центральный округ. Те же наделы‑рекордсмены, те же годы на катализаторе, тот же конец. Раньше я думал, дело в истощении. Теперь начинаю думать, что мы пять лет сыпали в землю отраву и хвалили её за урожай.
– Об этом я вам и толкую, – подхватил я. – Соберите комиссию, магистр. Независимую, не от Общества. Пусть проверят, что катализатор делает с почвой.
– Соберу, – Дорн тяжело поднялся с лавки. – Обещал ведь. Пересмотр имперского удобрения дело небыстрое, у Общества на нём половина казны стоит, но протоколы у меня теперь есть. Ваш и Вернеровский. Два надела через межу, и на одном всё растет, а в другом нет. Наглядно вышло, Мейер. Нагляднее некуда.
Уезжали магистры уже в темноте. Крамер за весь вечер не сказала мне и трёх слов, зато забрала с собой две коробочки мучника, выписав расписку с печатью. Дорн на прощание пожал мне руку.
Я проводил повозки за ворота, постоял, глядя вслед, и решил, что к полям Вернера сегодня не пойду. Успеется. Утром съезжу в Преславицу, погляжу своими глазами, что творится в округе, а заодно потолкаюсь по лавкам.
Спал я в ту ночь как убитый, и даже плечо не помешало.