Системный фермер. Тетралогия (СИ), стр. 212

Преславицу я услышал раньше, чем увидел.

Ещё с холма, от развилки, до меня долетел гул, какой бывает на ярмарке или на пожаре. А когда телега вкатилась на главную улицу, стало ясно, что тут понемногу и то и другое.

У ворот Вернеровской усадьбы, той самой, в которой раньше жил Гулос, толпилось десятка четыре народу. Мужики в рабочих рубахах, бабы, возчики с кнутами за поясом. Поодаль выстроились обозные телеги, штук восемь, порожние, и лошади нервно прядали ушами от людского крика.

– … второй день кормят завтраками! Где зерно⁈ Мне на выселки везти подряжено! Задаток плачен!

На крыльце усадьбы маячил слуга в господской ливрее, помятый и несчастный, и повторял одно и то же, как заведённый:

– Господин сегодня никого не принимает! Расходитесь! Никого не принимает!

– А когда принимает⁈ – рявкнул здоровенный возчик. – Мы из‑под Острога зарю встречали, чтоб сюда поспеть! У меня уговор на сорок мешков!

– Нет зерна, – устало сказал слуга. – Нету. Что мне, родить его?

Толпа взвыла. Я тронул телегу дальше, вдоль торгового ряда, и то, что я там увидел, понравилось мне ещё меньше крика у ворот. Полки в хлебной лавке стояли пустые. У лавки очередь человек в двадцать, и приказчик отпускал по полмеры в руки, а бабы переругивались в очереди. Народ сгребал всё, что лежало, впрок, и по рядам ползли те особые разговоры вполголоса, от которых до беды полшага.

– … говорят, у Вернера земля почернела… – Не почернела, а прокляли её. Со мной в артели мужик из центрального округа, так он божится: у них так же начиналось…

– Тихо ты. Какая разница, с чего. Ты муку взял? Бери, пока дают…

Я слушал, и внутри меня невольно передернуло. Один встал крупный надел, и округу залихорадило за три дня. А если встанут десять? А если, как в центральном округе, все?

У ворот усадьбы толпа вдруг качнулась и расступилась. По ступеням крыльца спускался человек, которого я узнал сразу, по добротному дорожному сюртуку и кожаному саквояжу.

Инспектор Отто Бауэр. Только от того уверенного в себе торгового человека, которого я встретил не так давно, осталась одна оболочка. Лица на нём не было.

Он увидел меня, и в глазах его мелькнуло что‑то нехорошее, колючее, с ноткой язвительности.

– Господин Мейер, – он подошёл к моей телеге и криво усмехнулся. – Полюбуйтесь. Ваш сосед нынче в гору пошёл, а? Сегодня даже приказчика не выслал. Слуга с крыльца сообщил, что сделки не будет.

– Какой сделки?

– На полторы тысячи зиллингов, – Бауэр произнёс тихо. – Плуги, топоры, косы, скобяной товар, упряжь. Вернер заказывал под расширение, к будущей осенней вспашке. Я вёз этот заказ через полстраны, Мейер. Три обоза. Кредит даже под него взял. А теперь мне говорят с крыльца, что господин никого не принимает. – Он оглянулся на толпу и понизил голос. – Я в конторские книги не заглядывал, но я двадцать лет в этом деле. Когда у хозяина зерна нет, возчикам не плачено и ворота на запоре, это называется одним словом… И слово это я вслух здесь говорить не буду.

– И что теперь с товаром?

– А ничего, – он развёл руками, и саквояж качнулся, как маятник. – Продавать по мелочи? Кому? Единственный крупный надел в округе встал. Мужикам плуг не по карману и в сытый год, а сейчас они муку впрок метут, видали очередь? Везти назад, себе в убыток? – Бауэр вдруг посмотрел мимо меня, куда‑то в сторону тракта на запад.

Вот он, мой час, подумал я. Было неудобно, потому что денег у меня не было, а долгов имелось на несколько месяцев вперед. И всё же я сказал:

– Господин Бауэр, я ваш товар куплю. Весь.

Инспектор поглядел на меня так, словно я предложил ему купить луну.

– Вы?

– Я. Отойдёмте с дороги, тут слишком шумно. Тяжело вести разговор.

Мы отошли к коновязи у таверны, Бауэр слез со своей повозки, и я выложил ему всё, как есть. Что расплатиться сегодня не могу и врать об этом не стану. Что мне нужно время до конца сезона. Что вчера на моём участке два имперских магистра сняли пробы с новой культуры и подписали протокол, и через неделю она будет в реестре, первая за тридцать лет. Что урожай уже зреет на стеблях и что под эту культуру мне понадобится всё, что лежит в его трёх обозах, до последней скобы, потому что хозяйство моё будет расти, а без инструментов делать нечего.

Бауэр слушал, и на лице его недоверие боролось с арифметикой.

– Складно говорите, – сказал он наконец. – Вернер пару недель тоже золотые горы обещал. Чем ваши слова лучше его слов?

– Тем, что мои можно проверить прямо сейчас, – я кивнул на дверь таверны. – Магистры стоят здесь на постое. Идёмте. Спросите у Дорна сами, чего стоит моё поле. Он – имперский служащий, ученый, врать ради меня не станет, вы это знаете лучше моего.

Дорна мы застали в общем зале, за столом у окна, над мисой похлёбки и раскрытой тетрадью. Народу в таверне сидело изрядно, из тех, кому у Вернеровских ворот стоять надоело, а расходиться по домам было боязно.

– Магистр, – сказал я, – простите, что от обеда отрываю. Господин Бауэр интересуется, что вы вчера видели на моём участке.

Дорн поднял голову от тетради, поглядел на инспектора, на меня, всё понял и вытер губы. А потом сделал то, чего я от него никак не ждал. Он поднялся во весь рост и заговорил на весь зал, звучно, как с кафедры:

– Что видел? Извольте. Вчера я, магистр имперского Общества естествознания, снял пробы и составил протокол по новой пищевой культуре на наделе сорок семь дробь два, у землевладельца Мейера. Культура даёт готовую муку прямо на стебле, без жатвы и помола, срок от всходов до урожая девять дней, и выращена она без единой крупицы изумрудного катализатора. Урожайность я оглашать до реестра не вправе, скажу одно. За тридцать лет службы я подобного не видел и не читал. Хлеб, который вы, господин Бауэр, съедите у Мейера за ужином, испечён из этой муки. У меня всё.

И сел доедать похлёбку.

В таверне стало тихо, как в погребе. А потом тишина лопнула.

– Это у которого Мейера? На старом наделе Гулоса? – Мука на стебле? Брешет… – Магистр брешет? Окстись… – Мужики, а я говорил! Свояк мой у него забор ставил, говорит, только успевает картофель выкапывать.

Бауэр смотрел на меня долго, с минуту, и что‑то в нём со скрипом поворачивалось, как несмазанный ворот.

– Время до конца сезона, – сказал он наконец. – Вексель напишем с процентом, и товар до расчёта считается в закладе. Идёт?

– Идёт, – я протянул руку, и он её пожал. Крепко, до хруста. – Бумагами у меня заведует помощник, Радован. Поедемте на участок, он всё внесёт в книгу, как положено.

Выйти из таверны спокойно нам не дали.

– Господин Мейер! – от ближнего стола поднялся жилистый мужик с выгоревшими бровями. – Дозвольте спросить. Это правда всё, что магистр сказал? Растёт у вас что‑нибудь на земле?

– Растёт, – коротко ответил я.

– А работники вам нужны? – выпалил он, и таверна разом подобралась, навострила уши. – Возьмите, а? Я и в поле могу, и плотничаю…

– И меня! – И нас с братом, господин! Мы из центрального округа, мы всякую работу знаем!

Их набралось человек пятнадцать в одну минуту, и они сгрудились вокруг, и в глазах у них стояло такое, что отшутиться язык не поворачивался. Я поднял руку, и гомон стих.

– Так, мужики. Давайте честно, я вам не Вернер и сказки рассказывать не буду. Первое. От Преславицы до моего участка полтора часа пешего ходу, тудым‑сюдым три часа в день, это вы понимаете? Второе, и главное. Платить мне вам сегодня нечем. Денег нет. Будут, когда продам урожай, а продам я его не раньше, чем культуру внесут в реестр, торговать незарегистрированным зерном закон не велит. Так что не обессудьте…

– Да мы в долг! – перебил жилистый. – Хоть за харчи, господин! Ты пойми, у Вернера конец, это уже все поняли, кто глаза имеет. А я из центрального округа сюда перебрался, я это уже видел один раз, как оно начинается. Сначала одна усадьба встанет, потом лавки пустеют, потом… – он сглотнул. – Я второй раз с места сниматься не хочу. За еду работать будем, честное слово даю. Отработаем.