Системный фермер. Тетралогия (СИ), стр. 209

Это был идеальный момент для наступления. Давать шанс ему опомниться нельзя!

Два прыжка, и я вложил в удар кулаком весь свой вес вместе со злостью за попытку меня убить. Целился в нос и попал. Хрустнуло. Браконьера снесло с ног, и он сел на землю, шлёпнулся на задницу, как мешок с гнилой картошкой. Из носа хлынуло ручьём.

Арбалет он не выпустил.

Пальцы его так и остались на ложе, и на миг мы оба поглядели на это оружие. Перезарядить такой самострел дело небыстрое. Нужно упереть его в землю, натянуть тетиву крюком на поясе, уложить болт в жёлоб. Времени на это я ему не дам, и он сообразил это раньше, чем я шагнул к нему.

Он отшвырнул арбалет и потянул руку к бедру.

Нож.

Вскочил браконьер куда легче, чем положено человеку, который до сих пор находился в шоке после промаха в упор и точного удара по лицу. Лезвие блеснуло у него в руке. Ждать замаха я не стал. Ударил ногой по запястью, снизу вверх, со всей дури. Нож вылетел из пальцев и пропал в высокой траве.

Дальше я работал, как молотилка. Сбил его наземь, уселся сверху, придавив локти коленями, и принялся месить кулаками. Он извивался подо мной, пытался скинуть. И у него это даже почти получилось. Вскоре я понял, что раньше разобью себе все костяшки, чем вырублю его, наклонился и добавил лбом в переносицу.

Голова браконьера мотнулась, глаза закатились, и он растянулся по земле.

Я сполз с него и какое‑то время сидел рядом прямо на земле. Руки у меня тряслись. Не от страха. Тряслись они от нахлынувшего напряжения от произошедшей ситуации.

Мне уже доводилось попадать в ситуации, где меня могли прикончить. Но этот случай был самым безнадёжным. Даже с Божидаром всё было прозаичнее. Можно было рассчитывать хоть на какую‑то помощь от Радована в той ситуации, хоть он по итогу и не смог мне помочь. А здесь я смог избежать выстрела в упор.

Плечо горело. Я стянул рубаху с раненой стороны и осмотрел рану. Борозда через мышцу, кровит, но кость цела, и крупный кровеносный сосуд не задело. Повезло.

Хотя нет, при чём тут везение⁈

Я прижал ладонь к груди, туда, где предположительно находился страж‑хранитель.

– Ну спасибо, дружище, – сказал я вслух. – Выручил!

Ответа не последовало. Не знаю, почему он такой неразговорчивый, но не отблагодарить я не мог.

Если бы не он, лежать бы мне сейчас в этой траве с болтом в сердце. Будь у меня в руках даже зачарованная лопата Бажея, с такой дистанции я бы выстрел не отбил. Барьер ещё поставить нужно успеть, а тут весь счёт шёл на доли секунды.

Отдышавшись, я занялся делом. Оторвал уцелевший рукав, перетянул плечо, затянул узел зубами. Потом снял с браконьера его собственный ремень и скрутил ему руки за спиной. Подёргал. Связал надёжно.

Фляга нашлась у него на поясе. Я свернул крышку и вылил половину воды ему на лицо.

Браконьер не очнулся. Знатно я его приложил. Пришлось ждать, и это время я потратил с пользой. Прошёлся до кустов, где он прятал снаряжение, и вытащил на свет всё его добро.

Тяжёлый мешок из провощённой кожи. Внутри капкан на крупного зверя, мотки жил, склянки с мутным зельем, свёрток с ножами. Я развернул его и присвистнул. Ножи лежали один к одному, от короткого шкуросъёмного до тесака в локоть длиной. Такими не белку свежуют.

/Осмотр снаряжения. Назначение: отлов и разделка крупных особей./

/Оценка владельца: промысловик. Специализация: живкорои и родственные виды./

Вот и ответ, за кем он приходил.

За Корнепием.

Браконьер закашлялся, замычал что‑то невнятное и открыл глаза. Долго смотрел в небо, потом покосился на меня глазом из‑под гематомы, и лицо его, и без того разукрашенное, потемнело окончательно.

– Подъём, – сказал я. – Прогуляемся.

– Никуда я с тобой… – просипел он разбитым носом.

– Как знаешь.

Я ухватил его за шиворот и поволок.

Шёл он погано. Виснул на моей руке мешком, спотыкался на ровном месте, а два раза улёгся наземь нарочно, и мне приходилось вздёргивать его, как тяжёлый мешок с зерном, норовивший выпасть из рук. Плечо при каждом рывке простреливало до локтя, и злости во мне прибавлялось с каждым шагом. К участку я его не вывел, а выволок, потный и злой.

У опушки нас встретила Беатрис. Видимо, возвращается с охоты домой. Она не сразу разглядела, что происходит, поэтому встретила нас луком наизготовку, и стрела смотрела гостю точно в грудь, пока охотница не разглядела, кто кого тащит.

– Живой? – она оглядела моё перевязанное плечо, потом пленника.

– Живой.

– А этот кто такой? Это он тебя так?

– Да.

– Мог бы с ним и не церемониться, – сухо заявила охотница.

– Нет, он мне сначала ответит на пару вопросов, – сказал я. – А потом за него ответят те, кому положено. Подсоби лучше, у меня рука отваливается.

Во дворе поднялся переполох. Работники сбегались поглядеть на связанного чужака, бабы охали над моим плечом, Стась крутился под ногами и заглядывал в мешок с ножами, пока я не отогнал его подзатыльником, лёгким, а то ещё стащит под шумок.

Браконьера я велел привязать к старой берёзе у ворот, на виду, и приставил к нему двоих мужиков покрепче. Сам же попал в руки деда Луки.

Лекарь размотал мою повязку, поглядел на борозду через плечо и покачал головой.

– До свадьбы заживёт, – промывая рану жгучим отваром, проворчал он. – А вот дурь твоя, Войцех, боюсь, никогда. Один на вооружённого человека разбираться полез, надо же было додуматься так своей жизнью рисковать.

– Ты, видимо, не всю историю произошедшего знаешь? – переспросил я сквозь зубы. – Я ведь пытался выпроводить его с моей земли, а он вернулся за этим вот добром. Так ещё и прикончить меня пытался.

Я кивнул на разложенное у крыльца снаряжение. Лука поглядел на тесаки, пожевал губами и спорить не стал.

Когда плечо было зашито и увязано по‑человечески, я подошёл к берёзе. Пленник сидел, привалившись к стволу, и глядел на меня из‑под заплывших век.

– Давай сразу к делу, – сказал я. – Ты пришёл за живкороем?

Он молчал.

– Мешок твой я разобрал. Капкан на крупного зверя, жильные растяжки, склянки с сонным зельем, ножи разделочные. За белками с таким не ходят. Слух о ручном кроте до города дошёл, так?

Браконьер сплюнул кровью себе под ноги.

– Догадливый какой, – прошипел он. – Ну, дошёл. Дальше что?

– Дальше расскажешь, кто тебя послал.

– Никто меня не посылал, – он усмехнулся, из‑за отёка на лице улыбка вышла кривая. – Сам пришёл. За такого зверя, как твой, знаешь сколько дают? Жир его лекари на вес золота берут, от любой хвори мажут. Когти со шкурой богатые чудаки в столице над камином вешают. Одна взрослая особь, и год можно не работать. А тут целый, ручной, ходит за хозяином, как бычок. Грех было не попробовать.

– И человека убить за этот жир тоже не грех?

– А ты бы мне его так отдал? – он поглядел на меня почти с любопытством. – Слышь, хозяин. Давай по‑хорошему. Отпусти, и я тебе долю…

– Нет, – оборвал я.

Разговаривать с ним дальше смысла не было. Всё, что мне требовалось, я услышал. Пришёл сам, по слуху, за деньгами. Не нужда его сюда привела, а промысел.

От толпы работников отделился Гжегош. Зверолов подошёл к разложенному снаряжению, присел на корточки, поднял один из тесаков и повертел в руках. Лицо у него внезапно стало хмурым.

– Доводилось мне такое снаряжение видеть, господин Мейер, – сказал он негромко. – У нас под Лемарком людей, которые таким пользовались, звали живодёрами. Они не для еды бьют и не для семьи. Под заказ работают. И по зверю, и… – он замялся и положил тесак на место. – И по людям, если заплатят.

– Ты‑то откуда знаешь? – буркнул пленник от берёзы.

– Твой арбалет даже медведя насквозь прошьёт. К чему такая сила натяжения на оружии? – Гжегош поднялся и поглядел на него в упор. – Ты же ведь не только на животных охотишься? Так ведь?

Браконьер отвернулся.

Вот и вся разница, подумал я. Одного голод в лес погнал, и он теперь честно отрабатывает свою вину на моей земле, приведёт сюда семью, и у него даже в мыслях не появится желание заниматься браконьерством.