Кали-юга (СИ), стр. 24
Он снова не выбрал режим?!
Хинт, хотел спросить он. Какого черта тут темно, как в заднице? Не спросил. Вспомнил.
Да, конечно. Его убили.
Он заперт в компьютерном комплексе. Вне режимов, с отрубленной связью, датчиками, камерами, возможностью управлять хоть чем-нибудь… Почему он не вылетел наружу, «в реал»? Почему с него не сняли шлем?
Город! Укрепрайон! Люди!
Вражеские ракеты заходят на цели. Он не сумел отбить атаку. Если бы он вступил в битву с Калиной, у него был бы шанс. У всех был бы шанс.
Он должен был это сделать.
Он не мог этого сделать.
Он…
Искорки разгорелись ярче. Слились в круглое пятно — свет в конце тоннеля. Выход? Он устремился по тоннелю — быстрее, быстрее! — и восстал над полем битвы с воздетым трезубцем.
Она была здесь. Смотрела на него. Только на него.
— Калина? Ну наконец-то!
17. КАЛИ
Сегодня все было впервые.
Она сражалась не в одиночку. Плечом к плечу. Спиной к спине.
Единое целое.
Переброска друг другу потоков энергии, каналов связи, узлов и блоков. Без слов, в пол-касания — две ипостаси одного существа. Трезубец рассекал пуповины ракет и дронов. Руки подхватывали оружие врага, кувыркающееся в воздухе, и направляли на цели, до которых трезубец не успел дотянуться. Когда руки опаздывали, трезубец превращался в щит, о который разбивалась воющая смерть. С земли били установки ПВО. Когда их ракеты теряли цели, она подправляла полет этих ракет, разя без промаха.
Вместе. Лучшая битва в ее жизни. Во всех ее жизнях.
Кажется, одна ракета все-таки прошла.
Кажется?!
Дрожь пронизала тело Шивы. Кали ощутила ее, как свою собственную. Шива пошатнулся. Устоял. Перехватил пару ракет, отбросил ей — и она направила их друг на друга, заставив взорваться в огненном поцелуе.
Всё? Неужели — всё?
— Лео!
Он истончался, блекнул, как тогда, когда она убивала его. Нити высокочастотной связи, соединившие их во время битвы, рвались одна за другой.
— Лео!!!
— Врачи… Меня увозят…
Удержать, вернуть! Нет, выскользнул из ее рук.
Исчез.
Déjà vu. Проклятое déjà vu! Тот, другой, что был Шивой до Лео, а потом перестал быть вообще. Слабое человеческое тело не выдержало напряжения надмирной битвы.
Инфаркт? Инсульт?
Лео сказал: врачи. Он жив! Если его везут в госпиталь, можно не сомневаться: это будет тот самый госпиталь. Реальность коек и капельниц, запаха лекарств и дезинфекторов.
— Лео, я иду. Ты только держись, ладно?
Она не знала, чем поможет ему оттуда. Но отсюда сделать хоть что-то и вовсе невозможно. Кали была против. Пыталась удержать. Перехватить контроль. Заставить…
Но у Кали больше не было прежней власти над Калиной.
Калина открыла глаза.
ЭПИЛОГ
Ей снился бык. Он рыл копытом землю. Рогами бык тоже рыл землю. Пространство вокруг зверя уже было вдребезги изрыто траншеями и окопами, а бык все не унимался.
Огромный, яростный землекоп.
Подняв на Калину налитые кровью глаза, бык внезапно опустил рогатую башку и ринулся на девушку живым тараном. Калина не двинулась с места. Перед столкновением, казалось бы, неминуемым, бык внезапно сбавил ход, свернул в сторону — и лишь потерся на ходу о Калину могучим боком, игриво и ласково, как огромный кот.
После этого финта бык захрапел, фыркнул, словно рассмеялся — и развалистой рысцой побежал по лугу вниз, к реке, где призывно мычали коровы.
Много коров, целое стадо.
Калина открыла глаза.
— Нет, — сказала медсестра, дородная тетка в смешном чепце. — Оставайся в палате, никуда ходить не надо. Доктор сказал: если все будет хорошо, завтра он разрешит прогулки. Во дворе цветет сирень, тебе понравится.
— Да, — согласилась Калина. — Я люблю сирень.
С ней уже такое бывало. В течение недели, прошедшей с того момента, когда она осознала себя в госпитале, в палате интенсивной терапии, — небольшие промежутки времени, случалось, выпадали из ее памяти, словно их и не было. Вот как сейчас, от пробуждения до ответа медсестры.
Калину это не беспокоило.
Судя по реакции окружающих, в такие минуты она вела себя адекватно, действовала и говорила, как обычно, не вызывая беспокойства у персонала. Да и память позже восстанавливала кое-что из выпавшего, лишний раз подсказывая: все в порядке.
Выпадения происходили все реже, обещая вскоре прекратиться совсем.
— Я слышала шум за дверью, — сказала Калина.
Она действительно слышала шум. Просто забыла, а теперь вспомнила.
Медсестра промолчала.
— Вы, тетя Оля, с кем-то спорили. Он стучал костылями, настаивал, потом ушел.
— Дурой меня назвал, — пожаловалась медсестра. — Сам-то больно умный!
— Слов я не разобрала. Кто это был?
— Третий день к тебе рвется, — прямой ответ на вопрос медсестра проигнорировала. — Я ему говорю: нельзя! Врач запретил. А он ни в какую… Еще и обзывается! Я ему, между прочим, в матери гожусь…
— А вы бы пустили, — предложила Калина. — Он бы и не обзывался.
— Врач запретил, — повторила медсестра. — Приказ есть приказ, должен понимать. А ты, девонька, готовься. Через полчаса приду уколы делать.
Калина вздохнула:
— К чему тут готовиться? Штаны заранее снять, что ли?
— Штаны тебе завтра выдадут, для прогулок. Сорочку задерёшь — и ладно. А я уж тут как тут, со шприцем…
Медсестра всплеснула руками:
— Ой, горе горькое! У тебя ж под сорочкой и нету ничего! Ни иголку воткнуть, ни парню показать! Насмотрелась я, когда тебя от пролежней массировала. Ты ешь больше, поняла? Кушай, поправляйся…
— Тесно мне, тетя Оля, — пожаловалась Калина. — Тесно, понимаете?
— Да чего ж тебе тесно? Одна в палате, без соседок. Вон сколько места!
— Мне не в палате, — Калина похлопала себя по плечу. — Мне в этом тесно.
— Вот дурная… Тесно ей! А анализы хорошие, в норме…
— Места, говорю, мало. Вам не понять.
— А что там понимать? Что я, девкой не была? И мне было тесно. Мамка мокрым полотенцем лупила, ругалась. А как выскочила я за моего Николая Ивановича, так и попустило. Я рано замуж вышла, и девятнадцати не было. Сейчас так не умеют, не хотят…
Ворча себе под нос, медсестра вышла.
Три минуты сорок восемь секунд Калина сидела на постели без движения, глядя в окно. Ей не требовались часы, чтобы знать точное время: 03:48. За окном в больничном саду действительно цвела сирень. С третьего этажа кусты были не видны, но Калина смотрела так, будто видела цветы, белые и лиловые гроздья, и даже ощущала запах.
Потом она перевела взгляд на четырнадцатидюймовый монитор «Samsung», укрепленный на кронштейне рядом с окном. Монитор замерцал, появилось изображение.
Лео, одетый в смешную пижаму с пингвинами — явно с чужого плеча — сидел на кровати примерно в той же позе, что и Калина. Загипсованную правую ногу он вытянул вперед и примостил на табурет.
Возле спинки кровати скучали костыли.
В палате, где обосновался младший сержант Вахненко, было такое же окно и такой же монитор на кронштейне. На мониторе была видна маленькая Калина, маленький мониторчик в ее палате, микроскопический Лео на нем…
Зеркальный коридор.
— Чего ты ломишься? — спросила Калина. — Тебя все равно не пустят. Ты Лев, или кто? Где твоя гордость, царь зверей — пороги обивать?
— А вдруг? — предположил Лео. — Если долго мучиться…
Звук шел из встроенных динамиков.
— Царю зверей положено спать двадцать часов в сутки! Гордо и величественно, понял?
— Ага, и просплю самый важный момент!
— Какой?
— Когда меня к тебе пустят!
— Тебе разрешение нужно? Давай я тебе допуск сделаю.
На мониторе возникло дополнительное окно. Замелькали каталоги, папки, файлы. Один файл открылся, в тексте возникли правки, но окно сразу же схлопнулось без сохранения изменений.