Ну какой же ты мерзавец! (СИ), стр. 58

Я хочу огрызнуться, хочу накричать на неё, сказать, что она ничего не понимает, что мы жили так, как должны были жить, но воздух застревает в горле, и я чувствую, как в груди начинает давить. Я закрываю лицо трясущейся рукой и слышу, как с губ срывается короткий, прерывистый выдох

— Блин, — подаёт голос Борис, — как у вас всё стрёмно

— Ещё как стрёмно! — Алёнка шмыгает в ответ, и она в гневе обращается к Борису. — Вот у тебя, похоже, всё иначе было, да?

— Всё по-другому, — тихо отвечает тот. — Я тот, кто бегал к родителям под одеяло по ночам. И тот, с кем смотрели тупые мультики и комедии. Мама готовила попкорн, папа свой особенный домашний лимонад…

— Бесишь! — Алёнка тихо цедит сквозь зубы, но в её голосе слышу не злость, а зависть и тоску

— Прости, — ещё тише говорит Борис

— Дайте я уже подпишу это согласие и пойду, — мрачно говорит моя дочь, и я чувствую, как меня отпускает напряжение, сменяясь тупой болью в груди

— Вот, пожалуйста, — голос Виталия Игоревича звучит спокойно и отстранённо.

Я слышу, как шуршит бумага, и медленно опускаю руку. Поворачиваюсь. Алёнка сидит у стола Виталия Игоревича, склонившись над листом, и её ручка быстро скользит по бумаге. Её короткая мальчишеская стрижка топорщится на затылке

Ей плечи дрожат, и она сжимает зубы, чтобы не разрыдаться. Она выглядит такой маленькой, такой хрупкой в этом стерильно-белом кабинете, среди гор бумаг. Её щёки красные от слёз, ресницы слиплись… Я никогда не видел её такой

— Так ты в принципе по жизни говнюк? — вдруг спрашивает Борис

— Не лезь не в своё дело…— клокочу я

Алёнка ставит размашистую подпись, откладывает ручку и поднимается. Она подходит ко мне, заглядывает мне в глаза и шепчет:

— Если бы ты тогда женился на Виктории, то… она бы просто не позволила быть семье такой, какой она была у нас. Да и ты бы сам был другим, похоже

Я чувствую, как глаза начинает жечь. Алёнка продолжает, её голос звучит тихо, но ровно:

— Поэтому… разойдитесь вы уже с мамой… Вы друг друга замораживаете. Даже у нашего деда с нашей бабкой и то была, оказывается, любовь.

Она отступает, разворачивается, и я хватаю её за запястье. Кожа у неё горячая, и я чувствую, как бьётся её пульс. Она оглядывается

— Чего тебе?

— Ты… пожалуйста… — хрипло говорю я, и мой голос срывается на шёпот, — тебе надо к маме сейчас…

Я вспоминаю Дашу. Её глаза, которые изменились после Питера. В них поселилась тоска и печаль, но я никогда не узнаю, что с ней произошло. она не будет со мной честной и открытой. Может быть, Алёнка сможет её коснуться так же, как коснулась меня

— Я ей звонила сегодня, и она сказала, чтобы я не отвлекала её по пустякам

— Поэтому тебе и надо к ней… У нас с ней не выходят разговоры

— А раньше разве выходили?

— И раньше не выходили, — киваю я и закрываю глаза

— Надо же, папа, — голос Алёнки вздрагивает девичьей обидой, — вот какой ты на самом деле

Моя хватка слабеет. Она вырывает руку и шагает прочь. Я разворачиваюсь к окну и прикрываю рот ладонью. Зажмуриваюсь, и по моей щеке скатывается горькая, горячая, полная сожалений слеза

— А ты маме всё равно расскажи, — тихо говорит Алёнка Борису, — теперь-то… теперь у тебя есть мой костный мозг, а мой костный мозг заставит тебя жить лет до ста

Я слышу, как дверь открывается, а затем закрывается. В кабинете становится тихо. Только мерный гул кондиционера и шорох бумаг под рукой Виталия Игоревича

Я открываю глаза и смотрю на серое небо. В груди ещё болит

Я был плохим отцом, а Даша плохой матерью. Мы, правда, были пустыми родителями

— Но… — шепчет Борис, — она тебя всё равно любит. Не любила бы, то так не кричала бы.

— Но она права… — с трудом делаю вдох, — рядом с твоей мамой всё было иначе… Была бы совсем другая семья… И я этого испугался.

Глава 70. Королева

* Дарья *

— Вы должны повлиять на Демьяна, — строго и сердито заявляю я

Голос в тишине гостиной звучит слишком резко, слишком громко. Он отражается от высоких потолков с вычурной лепниной, от стен, обитых тёмно-зелёным штофом, от тяжёлых бархатных портьер, которые плотно задёрнуты, не пропуская ни единого луча послеполуденного солнца: Аркадий, отец Демьяна, не любит яркий солнечный свет

Братья моего мужа, Глеб и Адам, смотрят на меня с привычной для их семьи отстранённой снисходительностью

Глеб сидит на диване, закинув ногу на ногу, в идеально сидящем тёмно-синем костюме, его лицо с правильными, почти скульптурными чертами не выражает ни малейшего интереса

Адам, младший, стоит у камина, прислонившись плечом к мраморной плите, и лениво разглядывает свои руки — крупные, с коротко стриженными ногтями

Аркадий, глава семейства, сидит в своём кресле, на котором он, кажется, провёл большую часть последних лет

Кресло массивное, с высокими резными подлокотниками, обитое зелёным бархатом, который местами вытерся до блеска

Старик дышит тяжело, с присвистом, каждый вдох даётся ему с заметным усилием.

Грудь под твидовым пиджаком поднимается и опускается в натужном ритме. Его морщинистое злое лицо обращено ко мне. Он смотрит мрачно и исподлобья, и его выцветшие глаза всё ещё хранят отблеск былой власти

Пятнистые и морщинистые руки лежат на подлокотниках. Они покрыты старческой пигментацией и обвиты выступающими синюшными венами. Пальцы с узловатыми суставами иногда мелко подрагивают

— Ты для этого нас собрала? — Адам медленно моргает

Он поправляет ворот своей светло-голубой рубашки и проводит ладонью по своим смоляным волосам, коротко остриженным на затылке

— Вы же его братья, — пожимаю плечами, — и никто из нас не хочет скандалов

— Мне всё равно, — Адам вздыхает и отворачивается к камину, где на мраморной полке стоят старые часы с бронзовыми фигурками. Он рассматривает их с наигранным интересом.. — Мне, честно говоря, всё равно, кто с кем спит, кто кого любит, кто уходит, кто остаётся

— Не женат и поэтому всё равно, — зло отвечает Аркадий, продолжая буравить меня недобрым взглядом. — Даша тебя вообще зря позвала. Пока не узнаешь, каково быть мужем, ты ничего дельного и не скажешь

— Ну, тогда я пошёл, — Адам усмехается и делает шаг прочь от камина

Аркадий переводит на него недовольный взгляд и щурится:

— Вот я всегда Демьяна самым противным называл, но, мне кажется, я ошибался

Адам деловито шагает мимо меня. Оглядывается и равнодушно говорит:

— Нельзя никак повлиять на Демьяна

Я шумно выдыхаю

Я это прекрасно знаю. Я знаю, что Демьян не поддаётся влиянию, что он идёт только своим путём. Но… я всё равно прошу у братьев Демьяна и его отца помощи. И прошу я не из-за гордости, не из-за желания сохранить брак ради денег или статуса

Я прошу из-за отчаяния, которое разрастается в груди, как чёрная опухоль, и из-за страха, который я не могу заглушить никакими мыслями о деньгах и власти

И боюсь я не развода, не одиночества, не потери статуса жены Соколова. Я боюсь того, что после развода с Демьяном я не смогу быть прежней. Что не смогу контролировать свои эмоции. Что меня захлестнут мысли о Максиме Грачеве — о его зелёных глазах, о его доброй улыбке, о том поцелуе под пасмурным питерским небом. Меня уничтожит желание быть с ним, просто быть рядом, дышать одним воздухом, смотреть на его улыбку, слушать его голос, когда он играет на гитаре и поёт эти дурацкие песни. Я даже в его собаке не вижу ничего ужасного

Я стану уязвимой. Я стану обычной, слабой бабой, которая живёт не мозгами и разумом, а тупыми эмоциями, которая будет ждать его звонка, которая будет задерживать дыхание при его взгляде на меня

Я так не хочу

И поэтому мне нужен Демьян. Своим равнодушием, холодной отстранённостью, своими изменами и презрением он и меня дисциплинирует. Он напоминает мне, что мир — это бизнес, а не чувства. Что любовь — это слабость, а слабость — это поражение