Ну какой же ты мерзавец! (СИ), стр. 57

Глава 69. Пустые

* Демьян *

— А ты на меня не наезжай! — Алёна огрызается

Её глаза вспыхивают тем самым непокорным огнём, который я всегда в ней любил и ненавидел одновременно

— Сам сначала объясни, что тебя связывает с ним?!

Она указывает на Бориса, который стоит у стены и выглядит так, будто хочет провалиться сквозь пол. Она раздувает ноздри и дышит поверхностно. Теряет контроль над эмоциями

— Со мной-то понятно! А вот с тобой, папа, нифига непонятно! Это, что, мой брат? Ты на стороне мне брательника заделал? — она повышает голос. — Я, конечно, понимаю, что у вас с мамой семья по сделке, но такое… — она замолкает, хватает ртом воздух, и её голос срывается на визг, — такое даже для тебя низко!

— А ну, не смей орать на меня! — рявкаю я, и по моим венам разливается знакомая, горячая ярость

Я делаю шаг к дочери, но мои ноги будто наливаются свинцом. Виталий Игоревич даже не поднимает глаз от экрана монитора, только поправляет очки на переносице и равнодушно щёлкает мышкой

— Я не его сын! — вдруг вклинивается Борис между мной и Алёной

Он делает шаг вперёд, заслоняя меня своим худым, но упрямым телом, и я ошарашенно смотрю ему в спину. Плечи у него напряжены

— Я… эм… — он оборачивается на меня, и в его глазах мелькает растерянность, а затем он снова смотрит на Алёну, — он возится со мной из-за чувства вины перед моей матерью

Алёна замирает. Её рука медленно опускается, и я вижу, как в её серых глазах, таких же холодных, как у Даши, мелькает удивление

— Чего? — переспрашивает она, и её голос теряет агрессивную остроту

— А ещё, похоже, он в неё так и остался влюблён со времён школы…

Она медленно моргает, а затем её взгляд становится острым, почти пронзительным:

— То есть ты сын той, кто играла для нашего чокнутого деда не менее чокнутую бабушку?

— Да

Я выдыхаю со свистом. Отворачиваюсь к окну, за которым раскинулся серый, пасмурный день. Небо затянуто плотными облаками, которые, кажется, вот-вот прольются дождём.

Я закрываю лицо рукой. Пытаюсь через дыхание успокоиться. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Воздух входит в лёгкие с трудом, будто я пытаюсь дышать через ватное одеяло

— Я сам мало, что понимаю, — голос Бориса звучит глухо, — мама мне мало, что рассказывала. Я только от твоего деда немного понял, что твой папа был в школе говнюком, который изводил мою маму

— Будто сейчас он не говнюк! — фыркает Алёнка, но в её голосе уже нет той злой насмешки, только усталость

— Папа, посмотри на меня!

Я опускаю руку и поворачиваюсь к ней

— Других доноров нет? — спрашиваю я, косясь на Виталия Игоревича

Доктор только пожимает плечами, не отрываясь от экрана:

— Нет.

— Насколько это опасно?

— Жить вообще опасно, — он щёлкает мышкой и что-то отмечает в файле. — Даже пить воду опасно. Можно поперхнуться и умереть

— Я буду донором! — громко и упрямо заявляет Алёнка. — Я твоего разрешения не спрашивала!

Перевожу на неё рассерженный взгляд. Короткая мальчишеская стрижка, тонкие руки, которые она скрестила на груди, красные пятна, выступившие на её щеках. Я вижу, как её глаза блестят от подступивших слёз, но она держится, не отводит взгляда

— Вот это страсти, — хмыкает Виталий Игоревич, и я слышу, как его пальцы стучат по клавиатуре. — И вот раньше я не верил в судьбу, а теперь… Какая запутанная паутина судьбы, — он смотрит на меня из-под очков, и в его глазах мелькает что-то похожее на любопытство. — Хоть иди и покупай лотерейный билет.

Борис медленно отступает к стене, не спуская с меня и моей дочери настороженного взгляда

— Стану частью твоего искупления, — Алёнка подходит ко мне, и на её губах появляется издёвка, но я вижу, как дрожит её подбородок, — как символично, папа, да?

Я стискиваю зубы так, что челюсти начинают ныть. Внутри меня всё переворачивается. Я смотрю на неё, на свою дочь, и впервые за многие годы вижу в ней не просто упрямую девчонку, а человека, который сейчас делает очень важный выбор.

Я не ожидал, что донором станет моя дочь, и та часть меня, которая всегда жила по принципу «каждый сам за себя», восстаёт против этого. Я не хочу, чтобы она рисковала. Не хочу, чтобы она отдавала часть себя чужому человеку

Но другая часть меня, та, что проснулась после того поцелуя с Викой, гордится ею до боли в груди, до слёз, которые подступают к моим глазам

— А… Виктория знает о происходящем? — Алёнка поднимает на меня глаза

— Я решил, что ей не надо ничего знать до определённого момента, — отвечаю я и мой голос звучит хрипло, будто я не говорил несколько дней

— Почему? — она не отводит взгляда

Я молчу. Потому что не могу признаться ей, что побоялся отчаяния Вики. Побоялся её слёз, её криков, её боли. Я не хотел, чтобы она снова проживала тот ужас, который пережила, когда умирал её муж. Я не хотел быть тем, кто приносит ей эту весть

— Боже мой, ты и правда её любишь, — Алёнка переходит на шёпот, и она ошарашенно отступает на шаг, будто я ударил её

— Ну, это ещё не факт, — пытаюсь я ухмыльнуться, вернуть себе ту самую маску надменности и презрения, которая всегда была моей защитой. — Давай-ка ты свои романтические глупости оставишь при себе

Но Алёнка не слушает. Она раздувает ноздри на выдохе и вдруг заявляет:

— А может вам с мамой всё-таки пора разойтись?!

Борис стоит в сторонке, бледный и растерянный. Виталий Игоревич не обращает на нас внимания, только продолжает изучать какие-то цифры на экране, подперев щёку кулаком, и он в своей сосредоточеености немного сопит

— Подожди, — говорю я, недоуменно глядя на дочь, — то есть ты за то, чтобы мы с мамой развелись?

— Ну уж точно не за то, как вы жили и живёте! — её голос срывается на крик, и в этом крике я слышу не только гнев, но и отчаяние

— Хорошо мы жили! — я тоже повышаю голос. — Не выдумывай!

— Правда?! — Алёнка бросается ко мне, и я не успеваю среагировать, как она толкает меня в грудь.

Я ошарашенно отступаю к окну. Глаза моей дочери полны слёз, и она замахивается снова. Вновь бьёт меня в грудь, и этот удар отдаётся в рёбрах болью

— Так хорошо жили, что мне тошно вспоминать?! — она опять бьёт меня в грудь, и я не отстраняюсь, не перехватываю её руки. Я просто стою и смотрю на неё. — Пока нормальные семьи вместе отдыхали, смотрели фильмы, играли в настолки, ходили на прогулки, вместе катались в походы, вместе спали, когда была гроза… — она сглатывает, и я вижу, как её горло сжимается от сдерживаемого крика, — то мы… мы…. мы… — её голос ломается, и она шумно выдыхает, глядя на меня с яростью, которая смешивается с горем, — никаких домашних посиделок у нас с вами не было. Никогда. Мы никогда не сидели на диване в обнимку и не смотрели какую-нибудь комедию

— Я не люблю комедии, — отвечаю я растерянно, и мой голос звучит глупо и нелепо даже для меня самого

— Да хоть ужастик! — взвизгивает она. — Все наши отпуска совместные были пустыми. Мама отдельно с такими же как она у бассейна, ты в баре на других баб смотришь, а мы с Арсом с нянями тусовались!

— Прекрати истерику, — говорю я, но мой голос дрожит

Я должен взять себя в руки! Должен заткнуть Алёнку! она не имеет права говорить со мной в таком тоне!

— У меня не было нормального детства, — Алёнка прищуривается. — Я не знала, что такое нормальные мама и папа, и очень удивлялась, когда мои друзья рассказывали про своих родителей. Прикинь, маленькие дети просыпаются от кошмаров и бегут к родителям под одеяло! Представляешь, папа! А бывает так, что родители вместе успокаивают дочь или сына. Вместе обнимают его, говорят как любят его и друг друга…

Я отворачиваюсь к окну. Я смотрю на серое небо и чувствую, как воздух застревает в лёгких. Вдох. Выдох. Вдох

— А когда ребёнок болеет, то мама и папа рядом, — Алёнка всхлипывает, и она сглатывает, пытаясь успокоиться. — А у нас что было, папа? Ничего. Вы пустые, папа! — она замолкает на секунду, а затем её голос становится тихим, дрожащим, почти беспомощным: — а теперь я вижу другого отца. Оказывается… оказывается в нём что-то есть… Так, может, и у мамы тоже что-то есть, но не рядом с тобой? А?