Любовный напиток попаданки, или Все дело в пузырьках! (СИ), стр. 27
А потом она обнимает Нико, кладет голову на грудь, прижимается и замирает. И он, он тоже обнимает ее за плечи. У меня перехватывает дыхание, в глазах темнеет.
Нико отходит, вскакивает на Вихря и уезжает. Я остаюсь стоять, оцепеневшая, пригвожденная к месту. Медленно перевожу взгляд на ворота. И вижу герб, тот самый, с виноградом. Только теперь я понимаю, что это не столб. Это стилизованная буква «Т». Таррико.
Из оцепенения меня выводит голос. Бодрый и счастливый до отвращения.
— О, ты здесь? Кажется, Люба? Ну что, купила бутылки?
Прятаться дальше просто глупо, и я выхожу из-за дерева. Ноги ватные, подкашиваются. Мчари вся светится изнутри довольством и счастьем, так что меня начинает подташнивать. Это совсем не та ледяная горделивая особа, что я видела раньше, видимо, любовь способна растопить даже такую.
— Что ты тут делаешь? — срывается у меня неуместный вопрос. Но она отвечает.
— Приехала к моему жениху, Таррико, это его замок. Но он только что уехал.
Каждое слово, как нож под ребро. Острое, жгучее.
— На Вихре? — выдавливаю я.
— Да, на Вихре. Вы ведь знакомы? Он не из тех, кто любит светские рауты, куда проще его найти на винограднике.
Она улыбается, и мне хочется зарычать, броситься на нее, исцарапать это самодовольное лицо. Хотя, черт возьми, в чем она виновата? В голове все рушится, но из осколков складывается пазл. Нежелание Нико говорить о прошлом. Его деньги. Его влияние. Печать. Все! Он врал, врал с самого начала. С первой встречи, когда меня занесло в этот чертов мир, а он довез меня домой на Вихре. Играл в простого нектародела. А я, дура, велась на его улыбки, на его шутки, на его «искренность».
— Мне кажется, я знаю, о ком ты говоришь, — говорю я, и язык будто деревянный. — Но мне он представился как Нико.
— Да, это он. Упрямец, одинаково не любит и родовой замок, и родовое имя. Ну да ничего, уверена, что после свадьбы он забудет и про виноградники, и про прочие глупости.
После свадьбы. Эти слова добивают меня окончательно.
— И скоро свадьба? — слышу я свой голос, глухой и безжизненный, будто из глубокого колодца.
— На праздник урожая, говорят, в эти дни самые счастливые браки. Сказать тебе честно, — она кокетливо вздыхает, и меня передергивает от омерзения, — не так давно у нас была небольшая размолвка, но теперь все в прошлом. И я мечтаю поскорее закончить со всеми формальностями.
У них была размолвка. Когда? Когда он целовал меня? Когда приходил ко мне с бамбуковыми трубами и смеялся на сеновале? Когда говорил, что соскучился? Когда хотел остаться у меня ночевать? Господи, я такая наивная.
— Рада за вас, — говорю я каменным голосом. Поворачиваюсь к Жару. Мне нужно уйти прямо сейчас, пока я не расплакалась у нее на глазах.
— Так зачем ты приходила? — в вопросе звучит легкая, снисходительная насмешка.
— Уже неважно.
Вскакиваю в седло, дергаю поводья. Жар фыркает, удивленный такой резкостью, но послушно разворачивается и переходит на рысь. Я не смотрю на дорогу, слезы заливают глаза. Даю коню волю, и он несется вниз с холма к дороге. Мне все равно. Пусть несется, пусть споткнется, пусть я упаду и переломаю себе все. Будет только лучше. Не нужно будет чувствовать эту невыносимую боль в груди, будто кто-то взял и вырвал мое сердце, а на его место положил раскаленный, колючий камень.
Сухой, горячий ветер бьет в лицо. Он высушивает слезы, оставляя на коже стянутые, соленые дорожки. Постепенно бешенная скачка переходит в усталую рысь, а потом и в шаг. Немного прихожу в себя, рыдания сменяются глухими, прерывистыми всхлипами. Я понимаю, что умный Жар сам привез меня почти к самым границам моего сада. Мы рядом с землями Патра.
Вижу вдалеке тех же работников. Спускаюсь на землю, ноги предательски подкашиваются. Подхожу к одному из них.
— Отдайте… отдайте Жара хозяину. Скажите, что я больше не нуждаюсь в его услугах.
Мужчина смотрит на мое заплаканное лицо, хочет что-то спросить, но я уже отворачиваюсь и бреду прочь. Каждый шаг дается с трудом. Солнце палит немилосердно, но меня знобит.
Не помню, как добираюсь домой. Запираю дверь на щеколду, будто от самой себя. Кото и Нинея уже здесь, их радостные, удивленные лица вызывают у меня лишь новую волну тоски.
— Давайте устроим сегодня выходной, — говорю я, не глядя. Голос хриплый, чужой. — И завтра. Идите домой.
Они переглядываются, что-то говорят, но я уже поворачиваюсь и иду в спальню. Падаю на кровать, не раздеваясь. Сворачиваюсь калачиком, подтягиваю колени к подбородку. Утыкаюсь лицом в подушку. Она пахнет лавандой, как у дома Нико. Таррико.
Он врал. Все это время он врал. И про имя. И про титул. И про невесту. А я, такая умная, такая независимая, повелась на красивую улыбку и сильные руки. Как последняя дурочка. Фил… Фил пытался меня предупредить. Я его отшивала, думала, он просто хочет опорочить соперника. А оказывается, он говорил мне правду.
От этой мысли боль становится совсем невыносимой. Она горит в груди, как тот самый огненный кристалл, что сжег мой сироп. Сжигает все изнутри, оставляя только пепел и пустоту. Но сутки без сна дают о себе знать, и я проваливаюсь в черную, беспросветную яму. Мне не снятся сны, просто обрывки ощущений: его руки, его смех, ее счастливое лицо, печать с буквой «Т». Все смешивается в кошмарный вихрь.
Я не замечаю, как за окном поднимается ветер. Не слышу, как он завывает в разбитых окнах старого завода, срывает с деревьев недозрелые плоды. Не вижу, как испуганные саламандры жмутся у моей постели, словно чувствуя, как та боль, что разрывает меня изнутри, отравляет и наш общий дом. Сад, что только начал оживать, снова замирает, задерживает дыхание. И по его дорожкам, сбивая листву и ломая хрупкие ветки, гуляет холодный, злой ветер.
Чёрный провал
Всю ночь меня не отпускают кошмары. То кажется, будто я падаю в бездонный колодец, и холодный ветер свистит в ушах. То чувствую, как обжигающе горячие камни высыпаются мне на грудь, тяжелые, не дающие дышать. То слышу его смех — но не тот, теплый и открытый, а другой, холодный, насмешливый, сливающийся с голосом Мчари в один ядовитый хор.
Просыпаюсь с криком, зажатым в горле. Сердце колотится. Темнота вокруг густая, непроглядная, давящая. Я вся в липком, холодном поту, простыня скомкана и мокрая. Задыхаюсь и хватаю ртом воздух, пытаясь понять, где я. Кто я.
И тут до меня доносится другой звук. Даже не сразу понимаю, что это не еще один фантом из сна. Кто-то плачет. Нет, не плачет — стонет. Глухой, протяжный, полный отчаяния стон. Он будто идет отовсюду сразу: из щелей в полу, из темноты за окном, из самых стен этого старого дома.
— Кто здесь? — выдыхаю я, и мой голос звучит, как жалкий шепот, который тут же тонет в тишине.
Стон повторяется. Теперь он кажется ближе. Прямо под окном. Кто-то зовет меня? Сползаю с кровати. Беру с тумбочки тяжелый подсвечник — единственное, что может сойти за оружие. Крадусь к двери, прислушиваясь. Тишина. Только скрип старых балок над головой и мое собственное неровное дыхание.
Решаюсь. Резко дергаю дверь на себя и выскакиваю на крыльцо, зажав подсвечник наготове. Никого. Только ветер. Он бьет мне в лицо, горячий и сухой, словно из печки. Деревья в саду скрипят, качаясь, с них сыплются листья. Воздух пахнет пылью и смертью. Никого. Только я и мой сад.
— Привиделось, — шепчу я себе, ощущая, как дрожь пробегает по всему телу. — Все привиделось.
Возвращаюсь внутрь, запираю дверь на щеколду, прислоняюсь к ней спиной. Темнота снова обволакивает меня. Не хочу идти в спальню, не хочу ложиться в кровать, все равно там нет ничего кроме кошмаров. Медленно сползаю на пол, обхватываю колени руками и сижу так, прислонившись спиной к двери, пока за окном не начинает сереть. Мысли путаются, разбегаются. Что делать? Куда идти? Каждая клеточка тела ноет от усталости и безысходности.
Под утро усталость берет свое, и я проваливаюсь в тяжелый сон без сновидений, больше похожий на забытье, из которого меня вырывает оглушительный стук. Громкий, настойчивый, такой, что дрожит стекло в окнах и с полки сыплется пыль. Кто-то ломится в дверь прямо у меня за спиной.