Любовный напиток попаданки, или Все дело в пузырьках! (СИ), стр. 22

— Нико… подожди… — пытаюсь я прошептать, но это звучит неубедительно даже для меня самой.

Он не слушает. Пальцы уже касаются кожи на моем бедре, и я вся вздрагиваю, готовая сдаться, забыть обо всем.

В этот момент дверь в сарай с скрипом открывается, врываясь полосой солнечного света и громкими, знакомыми голосами.

— …не получится!

— Получится!

— А я говорю, не получится!

Мы замираем. Нико застывает надо мной, его тело напряжено, как струна. Он издает тихое, яростное рычание, прямо у моего уха.

— Что они тут делают?

— Вообще-то, — шепчу я в полном столбняке, — это их сарай. А незваные гости тут мы.

Мы лежим, не дыша, надеясь, что нас не заметят в глубине, за горой сена. Сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно на весь сарай. Я вижу тени Кото и Нинеи. Они стоят у входа и о чем-то увлеченно спорят.

— Ну и дурак же ты, Кото! — шипит Нинея. — Я же говорила!

— Да замолчи ты! Они совсем не против, смотри!

Я приподнимаюсь на локте, пытаясь разглядеть, что у него в руках. И замираю. В банке с дырочками в крышке копошатся два маленьких комочка — огненный и земляной саламандрики.

У меня перехватывает дыхание от возмущения. Я пытаюсь резко встать, но нога запутывается в подоле платья и в сене, и я с громким шорохом и нелепым «бух!» скатываюсь с нашей мягкой постели прямиком к ногам ошеломленных подростков.

Сидя на полу, вся в сене, с пылающим лицом и спутанными волосами, я пытаюсь сохранить остатки достоинства.

— Что это вы затеяли? — пытаюсь говорить грозно, но получается так себе. — И кто вам позволил мучить бедных животных?

Кото смотрит на меня с таким возмущением, что его глаза становятся круглыми, как блюдца.

— Я не мучаю! Они сами согласились! Мы хотим помочь!

В этот момент с тем же грохотом и облаком сена сверху скатывается Нико и приземляется рядом со мной.

Кото, оправившись от шока, уже тычет в нас пальцем.

— А это что вы тут делаете в нашем сарае? А? Все сено помнете!

Сижу на полу с серьезным лицом и пытаюсь делать вид, что все идет по плану. Нико хмуро смотрит на Кото, потом на меня, и смеется. И я тоже не могу сдержаться. Мы смеемся, сидя на полу сарая, а Кото и Нинея смотрят на нас как на сумасшедших.

— Ладно, ладно, — поднимаюсь я. — Объясняй, Кото, зачем тебе саламандры?

Оказывается, мой гениальный помощник решил, что раз огненная саламандра нашла один кристалл, то земная и огненная вместе смогут найти или создать еще один. Ради общего блага. Потому что нужен новый котел, и лошадь с телегой, а «никто ни о чем не думает, кроме него, только ругаются».

Я не могу на него сердиться. Его наивная, прямая забота растапливает последние льдинки неловкости. Но мы все еще переглядываемся с Нико и легкий смешок блуждает, перепрыгивая с одного на другого.

Когда подростки, насупившись, уходят, я смотрю на Нико.

— Вообще-то, он прав. Мне действительно нужен котел. И особенно лошадь. Я не могу вечно брать Лиску у Патра.

Нико подходит ко мне, смахивает с волос травинку.

— Я бы предложил Вихря, но у тебя, знаешь ли, очень, своеобразная манера езды. Я потом неделю за ним ухаживаю.

Шутливо хлопаю его по плечу, а он хватает меня за руку, тянет к себе и целует в макушку.

— Ладно. Одолжу тебе какую-нибудь клячу для поездки к стеклодуву. Только обращайся бережно, они у меня нежные.

Пока я завтракаю и собираюсь, Нико успевает сходить за конем. Никакая это не кляча, а спокойный и мощный гнедой мерин по кличке Жар. Нико помогает мне взобраться в седло, сует в руку запечатанный конверт.

— Это мастеру от меня, не будет заламывать цены и вообще сделает все в лучшем виде. И постарайся не скакать галопом по ухабам! Ради моего спокойного сна!

Он шлепает коня по крупу, и тот делает первый шаг.

— Ради своего спокойного сна, попробуй не представлять по ночам девушек-наездниц, — парирую я, и чуть сжав пятками бока Жара, скачу по дороге.

Что бы там ни говорил Нико, а держусь в седле я уже неплохо.

У стеклодувов

Кто бы мог подумать, что обычная девушка, которая лошадей только в кино видела, так быстро научится езде верхом? Первая моя поездка на Вихре напоминала какой-то аттракцион и, если бы не Нико, то лежать мне в канаве, но после флегматичной Лиски и спокойного Жара, я начинаю думать, что не так это и сложно. Мерин идет спокойно, широкую спину покачивает мерным, убаюкивающим шагом. Дорога петляет между холмов, поросших серебристой полынью и колючим кустарником, пахнущим пылью и жаром. Солнце уже стоит высоко, и воздух дрожит маревом. Я еду, наслаждаясь редкими минутами покоя, и только легкое волнение перед встречей с незнакомым мастером шевелится где-то под ложечкой.

Все, как и говорил Нико. Ровно через час размеренной рыси впереди, в ложбине, показываются крыши большого подворья с мастерскими. Дым из нескольких труб вьется ленивыми кольцами, не черный и едкий, а легкий, полупрозрачный. Пахнет горячим песком и мне вдруг вспоминается жаркий летний пляж.

Въезжаю во двор. Повсюду суета: возятся с телегами, грузят ящики, туда-сюда снуют работники с озабоченными лицами. Спешиваюсь, чувствуя, как дрожат от долгой езды ноги. Жар фыркает и мирно опускает голову к большой деревянной поилке для лошадей.

— Простите, — обращаюсь к первому попавшемуся пареньку, который тащит на плече деревянную болванку с нанизанными на нее готовыми стаканами. — Где мне найти мастера Рехо?

Тот кивает головой в сторону большого дома, пристроенного к главной мастерской.

— На террасе, должно быть. Чайничает в это время всегда.

Терраса просторная, воздушная, но так густо покрыта диким виноградом, что внутри прохладно, несмотря на жаркий день. И в этой тени, за низким столиком из темного дерева, сидит человек. Он не спеша наливает что-то из небольшого, причудливого чайника в такую же странную, асимметричную чашку, больше похожую на полураскрытый бутон.

— Мастер Рехо? — осмеливаюсь я прервать уединение.

Он поднимает глаза. На вид ему лет сорок — сорок пять, у глаз сеточка морщинок, говорящих о привычке щуриться на яркий свет или на мелкие детали. Глаза внимательные, живые.

— Я самый. А вы, полагаю, Люба, которой доверили нектарник Ветрогорья? — его голос приятный, бархатистый. — Нико предупредил, что вы можете заглянуть. Присаживайтесь, не стесняйтесь. Чай?

Опускаюсь на скамью, с благодарностью принимая прохладу тени и мягкость подушек на деревянных скамьях. Если и есть в верховой езде то, к чему я пока не приспособилась, так это седло. Пока хозяин дома наливает чай, рассматриваю посуду. Стекло переливается всеми цветами радуги, играет на свету, и кажется, что внутри него застыли мыльные пузыри. Чашки такие же — каждая уникальная, со своим характером. А форма такая странная, что вот еще бы чуть-чуть и было бы уродливо, но, наверное, в этом и есть мастерство — уметь вовремя остановиться?

— Очень красиво, — вырывается у меня.

Рехо улыбается, и его лицо сразу молодеет.

— Спасибо. Я не просто делаю бутылки и стаканы. Я разрабатываю новые формы. Экспериментирую. Это — моя слабость. — Он наливает мне чаю. Напиток оказывается травяным, ароматным, с легкой горчинкой. — Ну, а теперь к делу.

Судорожно роюсь в кармане платья и протягиваю Рехо ему сложенный листок. Он разворачивает его, пробегает глазами, и его улыбка становится шире, теплее.

— Да не стоило, я ведь и так вас узнал. И, скажу честно, даже без ходатайства нашего общего друга, с радостью предоставлю вам лучшие условия. Восстановление нектарника важно для всего Гарста. — Он откладывает письмо. — Только вы уж меня извините, придется немного подождать. Занят я сейчас, клиентка одна. Как с ней разделаюсь, сразу к вашим услугам. Можете тут посидеть, отдохнуть. Или, если интересно, — его глаза блестят, — могу кого-нибудь из старших позвать, пусть покажут, как дуют стекло.