Тень твоей гордости (СИ), стр. 9

— Глеб, ты помнишь, какое сегодня число?

— Число? — он запнулся. — Девятнадцатое, кажется. Или двадцатое. Неважно. Сделай перевод, я сказал.

Я закрыла глаза. Девятнадцатое. Он знает число — ему нужна дата для платёжки. Но он не знает, что в этот день родилась женщина, которая спит в его постели уже семь лет.

— Хорошо, — сказала я. — Сделаю.

— Умница. — И бросил трубку.

Я сидела в темноте и держала телефон в руке. Экран медленно погас. В комнате пахло его одеколоном — флакон стоял на тумбочке, я сама покупала его в Милане. Я протянула руку, взяла флакон и долго смотрела на этикетку, читая состав: сандал, бергамот, кожа, белый мускус. Я знала эту формулу лучше, чем дату собственного дня рождения, о котором он не вспомнил.

Утром я встала, умылась, сварила себе кофе. Его чашку не доставала. Надела серое платье — то самое, с корпоратива, — заколола волосы в пучок и села за рабочий ноутбук. Открыла почту. Нашла реквизиты гонконгского счёта, которые он скинул среди ночи. Оформила перевод за пять минут. Поставила подпись. Отправила.

Потом открыла новый документ. Чистый лист. И написала:

«Заявление на увольнение по собственному желанию».

Рука не дрожала. Я печатала ровно, спокойно, как печатала десятки его писем и приказов. Шапка, тело, подпись. Дата — сегодняшняя. Распечатала на принтере, сложила пополам, убрала в конверт.

В дверь позвонили через час. Курьер с букетом — двадцать одна белая роза, стандартная композиция из ближайшего цветочного. Карточка: «С уважением, Глеб Корсаков». Подпись секретарши — я узнала почерк Лены, угловатый, с наклоном влево. Она заказала букет по протоколу, потому что в его календаре стояла пометка «ДР Эммы». Пометку внесла я сама — месяц назад, на всякий случай.

Я взяла букет, постояла с ним посреди гостиной. Розы пахли холодом и холодильником — они были красивые, но мёртвые. Я открыла мусорное ведро и бросила их туда. Стебли хрустнули. Карточка спланировала отдельно, я подобрала её и тоже бросила.

Потом взяла сумку, конверт с заявлением и поехала в офис.

Он вернулся из Пекина в тот же день. Я знала его расписание: рейс прибывает в Пулково в четырнадцать десять, машина подана к трапу, к трём он будет в офисе. Я ждала в приёмной. Лена пыталась меня чем-то занять — принесла какие-то счета, просила подписать, — но я сказала, что у меня важный разговор с Глебом Владимировичем, и закрыла дверь.

Он вошёл в три пятнадцать. Загорелый, в том самом сером костюме, который я собирала, с чемоданом на колёсиках — бросил его у порога, даже не распаковал. Прошёл мимо меня в кабинет, на ходу бросил:

— Эмма, кофе. И дай мне полчаса, я разберу почту.

Я вошла следом. Закрыла за собой дверь.

— Глеб, нам нужно поговорить.

Он обернулся. Что-то в моём голосе его насторожило — он замер на секунду, потом сел в кресло и откинулся.

— Что случилось?

Я села напротив. Положила руки на колени, чтобы не выдать дрожь.

— Мне нужно знать, — сказала я, — женюсь ли я на тебе когда-нибудь.

Тишина. Он смотрел на меня, чуть прищурившись, будто пытался понять, шутка это или нет. Потом угол его рта дрогнул в усмешке — не злой, скорее недоверчивой.

— Ты серьёзно?

— Серьёзно. Семь лет. Ты обещал. Я жду. Я хочу знать — ждать ещё или нет.

Он вздохнул. Потёр переносицу — тот самый жест, который я видела тысячу раз. Усталый босс, у которого нет времени на глупости.

— Эмма... ты действительно хочешь об этом сейчас? Я только с самолёта. У меня сорок непрочитанных писем. Контракт с китайцами висит на волоске. А ты — про свадьбу. Ты серьёзно? Ты мой ассистент, а не невеста. Не дави.

Вот так. Семь лет, семь чёртовых лет, и вот она — правда, высказанная мимоходом, между почтой и кофе. Ассистент, а не невеста.

Я почувствовала, как что-то внутри обрывается. Не резко, не с болью — медленно, как трос, который перетирался годами и наконец лопнул. В груди стало пусто и холодно. Как в офисе ночью, когда выключают отопление.

Я молча достала из сумки конверт. Протянула ему. Он взял, вскрыл, пробежал глазами. Я видела, как меняется его лицо: неверие, потом гнев, потом — страх, глубокий, тщательно спрятанный, но я его знала. Я выучила все его страхи наизусть. Я впервые увидела, как один из них ожил — страх, что я действительно уйду.

— Что это? — спросил он, хотя прочитал.

— Заявление. Подпиши.

Он встал. Медленно, как хищник, который ещё не решил, нападать или нет. Скомкал бумагу в кулаке. Потом разорвал пополам, ещё раз, ещё — и швырнул клочки в меня. Они разлетелись, как белые лепестки, и опустились на стол, на пол, на мои колени.

— Ты не уйдёшь, — сказал он тихо. Голос был спокойный, но я слышала, как под этим спокойствием дрожит что-то тёмное. — Ты без меня никто. Ты слышишь? Никто. У тебя нет связей, нет резюме, которое кто-то будет читать дальше фамилии. Ты думаешь, тебя кто-то возьмёт после меня? Ты — мой ассистент, моя тень. Без меня ты просто исчезнешь.

Он шагнул ближе и схватил меня за запястье. Пальцы сомкнулись. Я почувствовала, как его большое кольцо — подарок от партнёров из Эмиратов, я сама заказывала для него специальную подставку, — врезается мне в кость.

— Ты не уйдёшь, — повторил он. — Ты моя. Ты всегда была моей.

Я посмотрела на его руку, сжимающую моё запястье. Потом подняла глаза на него. И сказала — тихо, ровно, почти без интонации:

— Отпусти. Сейчас же.

Что-то дрогнуло в его лице. Он разжал пальцы. Я отдёрнула руку, на запястье уже расцветал красный след. Я не стала его растирать. Просто повернулась и пошла к двери.

— Эмма! — крикнул он мне в спину. — Эмма, вернись! Я сказал — вернись!

Я не обернулась. Прошла через приёмную мимо перепуганной Лены, которая роняла бумаги. Спустилась на лифте — мимо охраны, мимо цветов в холле, мимо таблички «Корсаков Групп», на которую смотрела семь лет.

На улице шёл дождь. Где-то я оставила зонт — кажется, в его машине. Неважно. Я подняла воротник пальто и пошла к метро, не разбирая дороги.

В голове звучал его голос: «Ты без меня никто». И где-то глубоко, под слоями усталости и боли, начинал прорастать ответ:

«Это мы ещё посмотрим».

Ключи от его дома остались лежать на столе в приёмной. Я сжимала их в кулаке, пока шла к лифту, — а потом разжала пальцы и оставила. Металлический брелок — серебряный якорь — звякнул о столешницу и затих.

Я больше не его тень.

Лифт ехал вниз, и каждый этаж отдавался в висках глухим толчком. Двадцать пятый. Двадцать четвёртый. Двадцать третий. Я смотрела на своё отражение в зеркальной панели — серое платье, пучок растрепался, на запястье исчезал красный след. Глаза сухие. Я не плакала. Я вообще перестала плакать где-то на третьем году наших отношений, когда поняла, что слёзы ничего не меняют — он просто протягивает салфетку и говорит: «Всё наладится, дай закрыть этот квартал».

Первый этаж. Двери разъехались.

Холл встретил меня привычным гулом: охрана у турникетов, курьер с коробкой, кто-то из маркетинга курил у входа. Я прошла мимо — быстро, не поднимая глаз. Мне казалось, что все смотрят на меня. Что след на запястье просвечивает сквозь кожу неоном. Что разорванное заявление до сих пор лежит на его столе, и каждый, кто войдёт в кабинет, увидит его и поймёт: Эмма ушла.

Но никто не смотрел. Никто ничего не знал. Я семь лет была тенью — тени не замечают, даже когда они исчезают.

Улица встретила меня дождём и ветром с залива. Зонта не было — я забыла его в его машине на прошлой неделе, когда мы ездили на объект, и он сказал: «Оставь, заберёшь потом». Я так и не забрала. Как и многое другое.

Я шла по набережной, не разбирая дороги. Каблуки стучали по мокрому асфальту, пальто намокло на плечах. В голове крутилась одна фраза — его голосом, его интонацией: «Ты без меня никто». Я повторяла её как заклинание — но не для того, чтобы поверить, а чтобы разозлиться. Злость была единственным, что держало меня на ногах.