Тень твоей гордости (СИ), стр. 10

У метро я остановилась. Достала телефон. Пальцы дрожали от холода, но я нашла нужный контакт. Арсений Воронов. Мы не общались лично — только на общих мероприятиях, где он неизменно держался вежливо и чуть насмешливо. Я знала, что он конкурент Глеба. Знала, что они ненавидят друг друга уже много лет. Знала, что он предлагал мне работу год назад — мимоходом, на каком-то приёме, когда Глеб отошёл к бару. Тогда я отказалась. Сейчас — набрала.

— Эмма Александровна? — в его голосе было удивление, но приятное. — Вот так звонок. Чем обязан?

— Вы говорили, что у вас есть для меня место, — сказала я. — Это ещё актуально?

Пауза. Короткая, но достаточная, чтобы я успела испугаться.

— Более чем, — ответил он. — Приезжайте завтра в офис. Пропуск я закажу. И, Эмма... вы в порядке?

— Да, — солгала я. — В полном.

Я повесила трубку и спустилась в метро. В вагоне было тепло и людно. Я села в угол, прижалась виском к холодному стеклу и впервые за весь день закрыла глаза. Под веками плыли огни тоннеля, красные и жёлтые. Я думала о ключах, которые остались на его столе. О серебряном якоре, который он подарил мне, когда всё только начиналось. О том, что я больше никогда не войду в этот дом.

И ещё о том, что завтра утром, когда он проснётся и потянется к телефону, чтобы дать мне первый список задач, — меня там не будет.

Глава 6

Глеб

Первый день без неё начался с тишины. Не с той тишины, какая бывает в пустом доме, — к пустому дому я привык. А с другой, которую я не мог опознать и от этого злился ещё больше. Будто из мира вынули какой-то постоянный шум, который я перестал замечать, пока он был, а теперь оглох.

Я проснулся в семь ноль-ноль по привычке. Протянул руку — левая половина кровати была холодной. Сначала не понял. Подумал: встала раньше, варит кофе. Позвал: «Эмма!» — и только потом вспомнил.

Клочки заявления на полу. Её глаза. Красный след на запястье от моего кольца.

Я сел на кровати. Босиком, в одних боксёрах, посмотрел на свои руки. Они всё ещё сжимали пустоту — ту, где секунду назад было её запястье. Я разжал пальцы. Они не слушались. Мышцы задеревенели, как после долгой тренировки, хотя я не боксировал уже месяц.

За стеной — тишина. Раньше в это время уже гремела кофемашина, пахло свежемолотым, слышался её быстрый шаг: босиком по паркету, короткий стук каблуков у зеркала в прихожей, шорох платья. Я ненавидел этот шорох. Слишком громкий по утрам. А теперь я сидел и слушал тишину, и она оглушала сильнее любого шума.

В офис приехал к восьми. Опоздал на пятнадцать минут — впервые за семь лет. Без неё я не знал, где лежит чистый платок. Скомкал тот, что был в кармане пиджака, — несвежий, со следами вчерашнего дня. Пиджак тоже был вчерашний, я даже не переоделся — не было сил открывать шкаф. В шкафу висели рубашки, которые гладила она.

В приёмной сидела Лена. В розовой блузке с бантом, с идеальной укладкой и новым маникюром — длинные ногти, френч с блёстками. Она улыбнулась, когда я вошёл, и я почему-то сразу разозлился. Эмма никогда не улыбалась по утрам. Эмма встречала меня коротким кивком и готовым списком задач. Эмма знала, что я ненавижу розовый.

— Доброе утро, Глеб Владимирович! Я подготовила повестку, сейчас…

— Кофе.

— Что?

— Ко-фе. Мне нужен кофе. Вы что, не знаете, что я всегда пью кофе в восемь утра?

Она захлопала ресницами, вскочила, убежала. Я сел за стол. На столе лежала повестка дня — шесть пунктов, и ни один не в том порядке. Я всегда начинаю день с финансовой сводки, потом звонки партнёрам, потом оперативка. У неё оперативка стояла первой. Финансы — четвёртыми. Международные звонки вообще не были учтены.

Лена вернулась с чашкой. Я взял, сделал глоток — и чуть не выплюнул. Это был американо. Жидкий, горький, из автомата, а не из рожковой кофеварки. Я пил эспрессо семь лет каждое утро. Семь лет. Из чашки, подогретой до сорока градусов.

— Это что? — спросил я, еле сдерживаясь.

— Кофе. Американо. Вы же любите американо? Мне говорили…

— Кто говорил?

— Ну… Арсений Михайлович. Воронов. Когда рекомендовал меня.

Я застыл. Воронов. Конкурент. Человек, которому я когда-то перешёл дорогу, и который поклялся мне отомстить. Он знал, что я пью эспрессо. Он знал, и специально сказал ей про американо. Мелкая, подлая месть — американо вместо эспрессо. И я купился, потому что мне было плевать на резюме. Племянница партнёра Арсения? Да хоть дочь президента!

Я сидел в кабинете и смотрел на клочки бумаги, рассыпанные по полу. Белые лепестки, которые только что были её заявлением. Охрана вызвала уборщицу, но я рявкнул, чтобы не входили. Я не мог объяснить зачем — мне нужно было, чтобы эти обрывки лежали там, где упали.

На столе в приёмной блестели ключи с серебряным якорем. Она оставила их, когда уходила. Сжала в кулаке, а потом разжала — и я услышал этот звук: металл ударился о столешницу, подпрыгнул и затих. Тихий, почти неслышный звон, от которого у меня до сих пор звенело в ушах.

Я не спал всю ночь. Сидел в кресле, пил виски прямо из горла и ждал, что она вернётся. Хлопнет дверь, застучат каблуки в прихожей, раздастся её ровный голос:

«Глеб, ты опять не разобрал почту».

Я даже налил ей чай — чёрный, с ложкой мёда, как она любила в тяжёлые дни. Чай остыл, затянулся плёнкой. Она не пришла.

Утром я позвонил ей. Гудок, второй, третий — и голос оператора:

«Абонент временно недоступен».

Я перезванивал ещё пять раз. Потом десять. Потом написал сообщение:

«Эмма, это глупо. Вернись, поговорим».

Не ответила. Тогда я написал другое:

«Где папка по китайцам?»

Это было тупо, я понимал, но я не знал, что ещё писать. За шесть лет я ни разу не писал ей ничего, кроме списка задач. Я не знал, как пишут «прости», «я ошибался», «мне без тебя хреново». Такого варианта не было ни в одном из созданных ей шаблонов.

В офис я приехал в семь утра. Охрана клевала носом, кофемашина в приёмной гудела и плевалась паром. Я остановился перед дверью в её кабинет — в наш кабинет, мы сидели через стенку, — и не сразу вошёл. На ручке висела её карточка:

«Э. А. Ветрова, старший ассистент».

Я снял её и сунул в карман.

Внутри всё было нетронутым. Чашка с засохшим кофе, стопка стикеров — жёлтые, её любимые, — фирменная позолоченная ручка, которую я подарил ей на третий год работы. Она говорила, что ручка тяжёлая и неудобная, но всё равно писала только ей. На стикере — список задач на сегодня: «Напомнить Г. В. про встречу с китайцами», «Заказать обед на четверых», «Проверить билеты матери на театр».

Она даже напоминание о моей матери оставила. Даже сейчас.

Я сел в её кресло. Оно ещё пахло ею — слабый, почти прозрачный запах духов, которые я так и не удосужился узнать по названию. Я сидел и вдыхал его, как идиот, и чувствовал, как внутри что-то разъезжается — медленно, как трещина по стеклу.

За дверью кто-то кашлянул. Я поднял голову. Лена.

— Глеб Владимирович, — она заглядывала в щель, прижимая к груди папку, — я подготовила повестку на сегодня. И кофе сварила. Вам сюда подать или в ваш кабинет?

Лена. Длинные ноги, диплом MBA, идеальный маникюр и полное отсутствие мозга. Её порекомендовал Арсений Воронов два месяца назад — столкнулись на благотворительном ужине, он сказал: «Моя племянница ищет работу, возьми, не пожалеешь». Я тогда удивился — с каких пор Воронов делает мне одолжения? — но Лена была вроде толковой, резюме блестящее, и я согласился взять её на время испытательного срока, думая, что Эмма её обучит. Даже не думая — я вообще не думал. Эмма решала кадровые вопросы, Эмма всё решала.

— В кабинет, — сказал я и встал. — И позвони китайцам, подтверди встречу.

— А где взять их контакты? — Лена хлопнула ресницами.

— В базе. В почте. Где-нибудь.

— Я посмотрю, — она вышла, постукивая каблуками.

Я пересёк приёмную, сел за свой стол и взял чашку, которую она принесла. Отхлебнул. Американо. Обычный, жидкий, безвкусный, из автомата, который стоял в коридоре для стажёров. Не эспрессо. Не из маленькой подогретой чашки. Не тот кофе, который Эмма варила вручную, зная, что я ненавижу автомат.