Тень твоей гордости (СИ), стр. 8

— Что стряслось?

Я объяснила. Коротко, без паники, но так, чтобы он понял масштаб. Он выслушал — и я увидела, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих телефон.

— Сколько у нас времени?

— Час, может, полтора. Они уже выехали.

— Какие варианты?

Я знала только один. Нехороший. Он возник в голове готовым решением — не потому что я была готова к преступлению, а потому что для него я была готова на всё. Так я себе тогда сказала. Я придумала его на ходу, стоя в коридоре с планшеткой в руках и слушая, как пульс стучит в висках.

— Нужно переделать акт. Поставить правильную дату. И подпись.

— Чью?

— Вашу. Но так, чтобы она не выглядела как подпись, сделанная задним числом. Нужен документ, датированный прошлым годом. Я могу… сделать.

Он посмотрел на меня — пристально, секунду. Потом кивнул.

— Делай.

Я вернулась в приёмную, села за компьютер и за двадцать минут создала документ, которого никогда не существовало. Подчистила метаданные, поменяла даты, вставила сканированную подпись Глеба из другого договора. Руки не дрожали. Дыхание не сбивалось. Я работала спокойно, как автомат, потому что если бы я задумалась о том, что делаю, — я бы, наверное, остановилась. А останавливаться было нельзя. Внутри меня что-то щёлкало и отключалось одно за другим: совесть, страх, инстинкт самосохранения. Я выключала их, как лампочки в пустой комнате.

Я смотрела на экран и видела не просто документ. Я видела себя — женщину, которая переступает черту. И я переступила. Потому что он попросил.

Налоговые инспекторы приехали через час. Я встретила их с папкой готовых документов и кофе на подносе. Антонина Павловна сидела рядом, поддакивала и предлагала пирожки — уже остывшие, с кухни. Проверка длилась четыре часа. Они перебирали бумаги, сверяли даты, перешёптывались. Я сидела с каменным лицом и думала о том, что если нас раскроют — это конец. Не для Глеба. Для меня. Потому что подпись подделывала я. Он не сидел за компьютером, не подбирал шрифты, не чистил метаданные. Он просто дал команду. А я выполнила.

В какой-то момент один из инспекторов поднял голову, посмотрел на меня и спросил:

— А вы давно здесь работаете?

— Давно, — ответила я. Голос не дрогнул.

— Надо же, — сказал он. — И не боитесь?

Я не поняла, что он имел в виду — может, просто проверял мою реакцию. Но внутри всё сжалось. Я улыбнулась — тренированной улыбкой, которой научилась за годы с Глебом.

— Мне нечего бояться, я просто делаю свою работу.

Они ушли, ничего не найдя. Антонина Павловна заплакала от облегчения. Я налила себе чай — руки всё-таки дрожали теперь, когда всё закончилось. Чай был горячим, обжигал язык, но я не чувствовала вкуса.

Глеб вышел из кабинета, хлопнул меня по плечу и сказал:

— Ну вот, а ты боялась. Я же говорил — решим.

Я посмотрела на него. Он улыбался — легко, расслабленно, будто ничего не произошло. Будто я не совершила только что должностное преступление. Будто моя карьера, моя свобода, моя жизнь не висели на волоске последние четыре часа.

— Ты даже не спросил, как я это сделала, — сказала я тихо.

— А зачем? — он пожал плечами. — Ты профессионал, я в тебе не сомневаюсь. Слушай, закажи ужин в моём любимом ресторане. Отпразднуем, а?

Он развернулся и ушёл обратно в кабинет. Я осталась стоять в приёмной с холодной чашкой чая и ощущением, что внутри что-то треснуло. Не громко, не резко, а как трескается лёд под ногами — сначала незаметно, а потом ты проваливаешься. И я провалилась. Я стояла на месте, но чувствовала, как уходит пол.

Вечером мы действительно ужинали в его любимом ресторане. Он был доволен, шутил, рассказывал про новый тендер. Я сидела напротив, ковыряла утку вилкой и думала:

«Я преступница ради него. Я была на волоске. Я подделала документы, и если бы они копнули глубже — я бы сломалась. А он даже не спросил, как я это сделала. Ему неинтересно. Ему важно только, чтобы результат был».

Я смотрела на его руки, разрезающие мясо, на уверенные, точные движения — те же самые руки, которые иногда, среди ночи, гладили мою шею, мои волосы. И я не знала, какая из этих рук настоящая.

После ужина, дома, я открыла ноутбук, нашла папку «Проект» и долго смотрела на неё. Платья, цветы, рестораны — всё это теперь казалось не планом, а насмешкой. Я нажала «Удалить» — и система спросила: «Вы уверены, что хотите переместить эту папку в корзину?» Я нажала «Да» и закрыла крышку ноутбука. И больше никогда не открывала ту папку.

Но готовить ужины, гладить рубашки, встречать инвесторов и отвечать на звонки его женщин — продолжала. Потому что я любила его. Или думала, что люблю. Или боялась признаться себе, что уже давно не люблю, а просто боюсь уйти. Боюсь пустоты, которая ждёт по ту сторону. Боюсь, что без него я перестану существовать — не физически, а в собственных глазах. Потому что уже много лет я была его тенью. И без него у меня не было контура.

Сегодня — шесть лет. Я лежу в его постели, слушаю его дыхание и вспоминаю тот солнечный август на террасе, его рассеянное «конечно, поженимся» и свои надежды. Он спит. Завтра он проснётся, попросит кофе, даст мне список задач — и ничего не вспомнит.

Шесть лет. У меня в сумке — ключи от его дома. В ноутбуке — больше нет папки «Проект». В груди — пустота, которая раньше была надеждой. Я закрываю глаза. Завтра будет новый день. Может быть, завтра я решусь. Или нет. Но сегодня, в этой тишине, я позволю себе просто дышать.

Завтра будет новый день. Может быть, завтра я решусь.

Глава 5

Эмма

Двадцать девять лет мне исполнилось в одиночестве. Не в прямом смысле — вокруг были люди: офис, курьеры, Антонина Павловна со своими вечными пирожками, кто-то из отдела маркетинга поздравил в общем чате, — но внутри я сидела одна, как в пустой комнате с выключенным светом.

Глеб улетел в Пекин три дня назад. Переговоры с китайским дистрибьютором, важная сделка, которую мы готовили полгода. Я собирала его в поездку сама: билеты бизнес-класса, бронь в отеле с видом на Запретный город, папка с документами на двух языках, рубашки в чехле — четыре синих, три белых, одна серая на случай, если позовут на неформальный ужин. Я даже положила ему в чемодан маленький пакетик с чаем — он жаловался, что в прошлый раз в Шанхае было нечего пить на ночь. Мелочь, но я помнила. Я всегда помнила.

Обещал позвонить.

«Я вернусь двадцатого, и мы поговорим. Серьёзно. Сядем и поговорим, как ты хотела».

Я кивнула тогда, поправила ему воротник, провела ладонью по плечу. Он поцеловал меня в лоб — сухо, формально, — сел в машину и уехал.

День рождения был девятнадцатого. Я не ждала подарка. Я ждала звонка. Хотя бы короткого: «С днём рождения, извини, что не вместе». Хотя бы сообщения, набранного в пробке по дороге в аэропорт, — два слова, две секунды. Я проверяла телефон каждые пятнадцать минут. На совещании — под столом. На обеде — положила экраном вверх. В шесть вечера отключила беззвучный режим, чтобы не пропустить.

Он не позвонил.

Я не устраивала истерик. Я человек, привыкший ждать. Я просидела до полуночи с включённым телевизором, не видя картинки. В новостях показывали что-то про курс рубля и открытие нового центра. Я смотрела на бегущую строку и думала:

«Может, разница во времени? Может, он на переговорах? Может, телефон разрядился?»

Я придумывала ему оправдания — это было моё главное умение.

В час ночи телефон зазвонил. Я вздрогнула, схватила трубку. На экране — «Глеб».

— Алло?

— Эмма, слушай, — голос был пьяный, заплетающийся. Фоном — шум, китайская речь, какой-то грохот, будто уронили стул. — Тут проблема. Нужно срочно перевести деньги. Полтора миллиона. На счёт в Гонконге, реквизиты я вышлю. Сделай сейчас. Прямо сейчас.

Я молчала. В трубке слышалось его дыхание — тяжёлое, с присвистом. Рядом кто-то засмеялся высоким женским голосом. Он, кажется, прикрыл трубку рукой и сказал кому-то: «Подожди, я решаю вопрос».