Тень твоей гордости (СИ), стр. 7

В машине он включил радио, что-то про котировки и биржу. Я сидела рядом, смотрела на свои руки и думала: почему я молчу? Почему я позволяю? Почему не говорю: «Глеб, для тебя это нормально — заплатить только за себя, когда мы обедаем вдвоём?» Но я знала ответ. Потому что если я скажу это вслух — он посмотрит на меня тем самым холодным взглядом и скажет: «Ты мой ассистент. Мы договаривались. Не усложняй». И мне придётся признать, что он прав. Что я сама согласилась на эти правила. Что я сама выбрала быть тенью, а теперь обижаюсь на то, что меня не видно.

Я не была готова к этому разговору. Не тогда. Не в тот декабрьский вечер, когда за окном машины кружил мокрый снег, а по радио говорили про падение акций, и у меня в сумке лежали его ключи, и в груди медленно, как старая пружина, сжималась обида.

Поэтому я молчала. И это молчание растянулось на годы.

Глава 4

Эмма

Шесть лет. Я отсчитывала наши годовщины не по календарю — по сделкам. Первый год: контракт с немцами и ключи от его квартиры, которые он вложил в мою ладонь, будто передавал пропуск в свою жизнь. Второй: слияние с логистической компанией и первый звонок другой женщины, прозвучавший при мне — я запомнила её голос: хрипловатый, с лёгкой картавостью, будто она только что проснулась. Третий: выход на азиатский рынок и раздельный счёт в ресторане на Большой Конюшенной. Четвёртый, пятый, шестой — всё смешалось в череду самолётов, совещаний, его рубашек, моих молчаливых обид и редких ночей, когда он поворачивался ко мне не как к пункту в списке своих задач. В такие ночи я разрешала себе верить, что я — не просто инструмент Глеба Корсакова. А утром снова сомневалась стоит ли оно того.

Сегодня была шестая годовщина. Я не ждала подарка — я давно перестала их ждать. Но внутри, глубоко, под слоем выученной привычки не надеяться, всё ещё теплилась маленькая, почти незаметная искра. Она оживала каждый год, когда на часах появлялось 14-е число. Я не давала ей разгореться — я знала, как больно будет тушить, — но и погасить до конца не могла. Я ждала, что он хотя бы вспомнит. Хотя бы скажет: «Шесть лет, надо же». Я бы улыбнулась, кивнула — мне хватило бы. Но он не вспомнил. Искра погасла сама.

Утром — обычный список задач. В обед — совещание с юристами, на котором я записывала за ним слово в слово так старательно, что побелели костяшки пальцев, сжимающих ручку. Вечером — ужин с партнёрами из Дубая, на который я, конечно, тоже шла — не как спутница, а как сотрудница: встречать гостей, следить за рассадкой, незаметно сигнализировать официантам, когда пора подавать горячее. Я сидела с краю стола, пила воду и смотрела, как он смеётся шуткам шейха. Его лицо было чужим: широко открытый рот, блеск дорогих коронок, рука, взлетающая в воздух во время рассказа. Он не посмотрел на меня ни разу. Я была декорацией. Частью интерьера. Дорогой, но незаметной.

После ужина, в машине, я сказала:

— Глеб.

— М-м?

— Ты помнишь, какое сегодня число?

Он нахмурился, полез в телефон, пролистал календарь. Потом поднял глаза.

— Четырнадцатое. А что?

— Ничего, — сказала я. — Просто четырнадцатое.

Он пожал плечами и снова уткнулся в экран. Я отвернулась к окну и смотрела на ночной город, пока перед глазами не поплыли огни. Я не плакала. Мои слёзы кончились года два назад — высохли, выжглись, превратились в мелкую соль на наволочке, которую я меняла каждую неделю.

Год назад всё было иначе. То есть мне казалось, что иначе. Тогда я ещё дышала полной грудью.

Это был конец лета — редкий для Питера солнечный август, когда небо синее и листья ещё зелёные, и кажется, что всё ещё впереди. Мы сидели на террасе его загородного дома. Он был в отпуске — впервые за три года. Неделя, которую я выбивала полгода: переносила встречи, уговаривала партнёров, врала совету директоров, что у шефа плановое медобследование. Он не знал, чего мне это стоило. Просто сказал:

«О, выходные. Отлично».

И я тогда подумала:

«Может, он устал. Может, это знак. Может, мы наконец сможем стать друг для друга чем-то большим».

Мы ужинали на террасе. Я приготовила пасту с морепродуктами — простую, как он любил. Открыла бутылку белого. Он был расслаблен — без галстука, в расстёгнутой рубашке, с лёгкой щетиной на щеках. Закатное солнце золотило его седину на висках. Он выглядел не как Корсаков, а как обычный мужчина, уставший и красивый. Мой мужчина. Я смотрела на него и думала, что это стоило всех слёз и ожиданий. Что мы можем стать теми, кто завтракает вместе, кто встречает гостей, кто обсуждает ремонт и планы на лето, вместо того чтобы обсуждать отчётность.

Я набралась смелости. Положила вилку, отпила глоток вина — для храбрости — и сказала:

— Глеб, как ты смотришь на то, чтобы… ну, узаконить?

Он поднял бровь.

— Что узаконить?

— Нас. Наши отношения. Мы вместе пять лет. Может быть, пора?

Он дожевал, вытер губы салфеткой, откинулся на спинку стула. Посмотрел на меня — не холодно, но и не тепло. Скорее рассеянно, будто я спросила что-то неуместное. И я вдруг, на мгновение, увидела себя его глазами: женщина, которая сидит напротив и о чём-то просит. И он не понимает, зачем ей это нужно. Ему и так хорошо.

— Конечно, поженимся, — сказал он. — Дай закрыть этот год. Сейчас тяжёлый период. Налоговая, китайцы, новый тендер. Если мы сейчас объявим — пойдут вопросы. Зачем ассистентке статус жены? Акционеры занервничают, партнёры начнут копать. Ты же понимаешь.

— Понимаю, — сказала я.

— Вот и прекрасно, — он потянулся через стол, похлопал меня по руке. — Потерпи ещё чуть-чуть. Всё будет.

Я верила. Я действительно верила. Звук его голоса, его прикосновение — короткое, почти механическое, но тёплое — были достаточным аргументом. Я допила вино, убрала тарелки, загрузила посудомоечную машину и легла спать с ощущением, что моя жизнь вот-вот изменится. Я гладила пододеяльник — прохладный, с запахом кондиционера — и улыбалась в темноте.

На следующий день я создала на рабочем ноутбуке папку. Назвала её «Проект» — на случай, если кто-то случайно заглянет в экран. Внутри были подпапки: «Платья», «Цветы», «Рестораны», «Приглашённые». Я собирала её тайком, по вечерам, когда он засыпал. Открывала ноутбук на минимальной яркости и листала сайты свадебных салонов. Выбирала платье: не пышное — он ненавидит пафос, — а простое, струящееся, с открытыми плечами. Думала про цветы: белые пионы, может, с добавлением лаванды — она пахнет успокаивающе. На свадьбе мне точно понадобится успокоительное. Набрасывала список гостей: его мама, моя мама, пара друзей, человек двадцать, не больше. Никакой прессы. Никаких партнёров. Только мы.

Я представляла, как мы стоим в загсе, и он смотрит на меня. Действительно смотрит — так, как смотрел тогда, в самом начале, когда я ещё не знала, что так может быть больно.

Через месяц после того разговора случилась налоговая.

Это был четверг, дождливый и серый. Небо висело над городом мокрым одеялом. Мне позвонила бухгалтер Антонина Павловна — не своим обычным, пирожковым голосом, а сдавленным, почти шёпотом:

— Эмма Александровна, беда. К нам выезжают с проверкой.

— Какой проверкой?

— Выездной. По итогам прошлого года. Там… Глеб Владимирович… он…

— Что — он?

— Он подписал акт о взаимозачёте с логистикой задним числом. Я говорила ему, что так нельзя, а он сказал: «Я решу». И не решил. Теперь налоговая нашла несостывку, и если мы сейчас не предоставим документы с датами, которые бьются с их базой…

Она не договорила. Я уже встала из-за стола и шла в его кабинет.

Глеб сидел на совещании с финансистами и не подозревал, что через час на пороге офиса будут стоять люди с удостоверениями. Я постучала, вошла, извинилась перед финансистами и тихо сказала:

— Глеб Владимирович, можно вас на минуту.

Он вышел в коридор с явным раздражением — не любил, когда его отрывают.