Тень твоей гордости (СИ), стр. 22

В лифте я смотрел на своё отражение в зеркальной панели. Воспалённые глаза, жёсткая складка у рта, осунувшееся лицо. Я выглядел как человек, проигравший бой. Только сейчас, глядя в свои собственные глаза, я впервые признался себе: этот бой я начал семь лет назад — и проиграл его в тот самый день, когда не сказал ей «останься».

Но вечер ещё не наступил. У нас была набережная. Шесть часов. И я не имел права опоздать — ни по времени, ни по жизни.

У меня было четыре часа. Я вышел на улицу, вдохнул морозный воздух, застегнул пальто — и пошёл в сторону набережной. Медленно. Чтобы не прибежать раньше, чтобы не спугнуть. Чтобы не прошляпить то единственное, что всё ещё могло меня спасти.

Глава 12

Глеб

Дождь зарядил в три часа. Питерский — мелкий, косой, декабрьский – не ливень даже, а сплошная морось, которая забирается под кожу раньше, чем под одежду. Я стоял у ворот особняка в Репино и чувствовал, как пальто тяжелеет на плечах с каждой минутой. Вода собиралась в складках воротника, скапливалась у шеи и сбегала тонкими ледяными ручейками вдоль позвоночника. Я не брал зонт. Не потому, что хотел выглядеть раздавленным или вызывать жалость – я просто забыл. Выходя из машины, думал только об одном: не опоздать. Не спугнуть. Увидеть её.

Последние недели я забывал всё. Еду. Звонки. Встречи. Даже дышать забывал — и вспоминал только когда начинало жечь в груди. Но её лицо помнил с пугающей чёткостью: каждую линию скул, изгиб бровей, ту складку между ними, которая появлялась, когда она злилась. Или когда пыталась не заплакать.

Я простоял под дождём час. Или полтора. Время потеряло всякий смысл — минуты склеились в один тягучий, мокрый, свинцовый ком, и я не пытался его разорвать. Спешить было некуда, да и незачем. Машину оставил за квартал — чёрная иномарка выдала бы меня с головой раньше, чем я открыл бы рот. Я хотел, чтобы наш разговор начался без её защиты — без мысленного«он снова приехал давить» . Я тихо подошёл к воротам и замер. Ждал. Смотрел на окна второго этажа, где горел мягкий жёлтый свет. Она была там. Я знал: собирается, поправляет волосы, снова смотрит на часы. Может, в сотый раз решает, стоит ли выходить. И я давал ей это право. Я давал ей всё время мира. Потому что впервые за сорок лет не имел права торопить. Не её.

Дверь открылась ровно в шесть.

Она вышла в чёрном пальто — том самом, что так шло ей, — с широким мужским зонтом, явно не её. Вороновским. Я сжал челюсть так, что зубы заскрежетали, и заставил себя отпустить эту мысль. Сейчас — не о нём. Она остановилась на крыльце под козырьком. Дождь барабанил по туго натянутой ткани, по гравию дорожки, по моим открытым плечам. Чёртова погода — я даже не чувствовал холода. Только её взгляд, который упёрся в меня и не отпускал.

Потом она шагнула вперёд. И каждый её шаг отдавался у меня в груди глухим, тяжёлым толчком — будто кто-то бил кувалдой по рёбрам.

— Ты похож на бездомного пса, — сказала она вместо приветствия.

Голос резкий, почти злой. Но я слышал за этой резкостью другое. Дрожь. Сомнение. Может быть, надежду — и страх, что я снова всё испорчу. Она имела право бояться. Я дал ей для этого слишком много поводов.

— Знаю, — ответил я.

— Ты промок насквозь.

— Знаю.

— У тебя что, зонта нет?

— Забыл, — я помолчал. Во рту было сухо, язык ворочался с трудом. — Я всё забываю, когда думаю о тебе.

Она скривила губы — коротко, нервно. Не насмешка, нет. Защита. Знакомая маска, которую она надевала, когда я в очередной раз говорил что-то, что могло её ранить.

— Красиво говоришь. Терапия помогла?

— Нет. Ты помогла.

Я шагнул вперёд — медленно, чтобы не спугнуть. Она не отступила. Не опустила зонт. Стояла и смотрела, как смотрят на мину, которая может взорваться в любую секунду.

— Семь лет я слушал твоё молчание, — сказал я. — Только не понимал, что именно слышу. Думал, это удобство. Думал, ты просто терпеливая. А это была боль. Я был глух, Эмма. Полностью. Но сейчас — слышу.

Она фыркнула. В глазах что-то дрогнуло — и ушло вглубь.

— Давай, Глеб. Выдавай список. Что сегодня в повестке? «Вернись в офис», «Подпиши отчёт»? Или просто — «не дави»?

— Эмма…

— Нет, стой, — она выставила ладонь вперёд, и я послушно замолк. — Ты хочешь говорить? Хорошо. Сейчас я скажу тебе то, что копила шесть лет. Сидела и копила. Как яд, по капле.

Она шагнула ближе. Я увидел её лицо ясно — раскрасневшееся от холода, с каплями дождя на ресницах, с упрямой складкой между бровей. Ту самую складку, которую я годами замечал и годами же игнорировал. Дурак. Слепой, высокомерный дурак.

— Ты шесть лет меня не замечал, — начала она, и слова падали, как камни. — Называл по имени при инвесторах — только когда надо было показать, что у тебя есть «команда». Заставлял платить за ужин раздельным счётом — чтобы никто не подумал, что мы вместе. Забыл мой день рождения, хотя я напоминала за неделю — и ты кивал, записывал и всё равно забывал. А когда злился, хватал за запястье — и оставлял синяки. Ты ни разу не извинился. Ни разу.

Она запнулась. Дождь стучал по зонту, но её голос пробивался сквозь этот шум — звонкий, ломкий, как лёд под ногами.

— Ты сказал: «Ты мой ассистент, а не невеста». Ты разорвал моё заявление на мелкие клочки и швырнул мне в лицо, — она перевела дыхание. — Ты обещал жениться на мне шесть раз. Шесть, Глеб. Я считала. Каждый раз — новая сделка, новый год, новый проект. «Дай закончить», «Не дави», «Потом». А я ждала. Верила. Предавала себя каждый раз, когда снова верила. И ты убил эту веру. По кусочку. За семь лет.

Она замолчала. Я стоял и слушал. Каждое слово входило в меня, как игла — тонкая, холодная, глубокая. Я заслужил каждую из этих игл. И я не имел права их выдёргивать.

— Теперь у меня есть муж, — продолжила она уже тише, но с той же сталью. — Да, фиктивный. Но он дарит мне цветы — не по протоколу. Он держит меня за руку при людях. Он не кричит на меня, не требует найти отчёт за три секунды, не хватает за запястье, не забывает мой день рождения. У меня есть статус. Покой. Работа, где меня ценят. А ты хочешь прийти и всё это разрушить?

Я молчал.

— Что ты молчишь?! — почти выкрикнула она. — Сделай что-нибудь! Ну! Начни давить! Требуй, угрожай! Скажи: «Ты без меня — ноль»! Я знаю этот сценарий. Я выучила его наизусть.

Губы её дрожали. Зонт ходил ходуном в пальцах, капли срывались с края и разбивались о гравий. Она ждала. Я видел: она ждала, что я снова включу старую пластинку. Дам ей повод разозлиться, уйти, хлопнуть дверью — и наконец-то получить право меня ненавидеть.

Я шагнул вперёд. Медленно. Без резких движений. Как подходят к раненому зверю, который ещё может укусить, но уже не хочет убегать.

Встал в шаге от неё. Дождь заливал лицо, затекал в глаза, но я не моргал. Смотрел на неё — и видел. Всё, чего не замечал семь лет.

— Я всё это знаю, — сказал я тихо. Почти шёпотом, но так, чтобы она услышала каждое слово. — Я помню каждую секунду. Тот день рождения — ты ждала звонка, а я напился в Пекине. Как сказал «ассистент, а не невеста» — и увидел, как у тебя погасли глаза. Как швырнул клочки заявления тебе в лицо. Я помню каждую подлость, которую совершил. И я пришёл не оправдываться.

Она замерла. Я увидел, как капля скатилась по её щеке — и не смог понять, дождь это или слеза.

— Я пришёл сказать то, что не говорил тебе никогда. То, что понял только сейчас. В своей пустой квартире. Среди остывшего кофе и неотвеченных звонков.

Я встал на одно колено.

Резко, но не грубо. Вода хлюпнула под коленом, холод пробил штанину, впился в кожу. Мне было плевать.

— Я люблю тебя, Эмма. Не так, как любят удобного ассистента или красивую женщину. А так, что не могу дышать. Я люблю тебя с первого дня, когда ты вошла в кабинет — в старом пальто с оторванной пуговицей. Ты тогда поправила воротник, улыбнулась — и я пропал. А потом семь лет делал вид, что это не так. Убеждал себя, что ты просто «часть интерьера». Что ты будешь ждать вечно.