Тень твоей гордости (СИ), стр. 21

Я закрыла глаза. Вдох — выдох. Где-то внутри, под слоями боли и обиды, ещё теплилась искра. Маленькая, почти погасшая. Но ещё живая.

— Я хочу увидеть его, — сказала я. — Хочу посмотреть ему в глаза и понять, правда ли всё, что он написал. Или это очередная манипуляция.

— Тогда иди, — сказал Арсений. — Встреться. И помни: какое бы решение ты ни приняла, я на твоей стороне.

Он обнял меня — легко, по-дружески, — и поцеловал в макушку. От него пахло не сандалом и кожей, как от Глеба, а чем-то свежим — цитрусом и снегом. И в этом запахе не было ни страсти, ни боли. Только покой.

Вечером я набрала номер. Тот самый, который заблокировала две недели назад и разблокировала сегодня.

— Глеб? Это я.

В трубке стало тихо. Потом его голос — хриплый, будто он не спал:

— Эмма.

— Я прочитала письмо. Я хочу встретиться.

Тишина. Дыхание — короткое, сбитое.

— Когда? Где?

— Завтра. Наша набережная. В шесть вечера.

— Я буду, — сказал он. И после паузы добавил: — Спасибо.

Я повесила трубку и долго стояла у окна, глядя, как снег засыпает крыши Петроградской стороны. Завтра всё изменится. Я не знала как. Но изменится.

Глава 11

Глеб

Я не спал — но чувствовал себя трезвее, чем когда-либо за последние годы. Её голос в трубке застрял где-то под рёбрами, и я не мог его выдохнуть: «Я прочитала письмо. Я хочу встретиться» . Каждое слово — отдельно, как капли расплавленного свинца. Я переслушивал запись снова и снова. И снова. Не потому, что не верил. А потому что боялся, что если перестану держаться за этот голос, то провалюсь в ту пустоту, где её нет.

Утро залило кабинет декабрьским светом — жидким, мёртвым. Я мерил шагами расстояние от окна до стола, от стола до окна. Плевать, что линолеум протру до дыр. До вечера — вечность. Каждая минута сосёт из меня силы, как пиявка. Нужно было чем-то себя занять. Чем угодно. Я не умел ждать. Никогда не умел. Сорок лет я брал всё сам — зубами, деньгами, риском. А сейчас, когда решалось нечто большее, чем сделка на два миллиарда, я вдруг понял, что не могу взять это. Не могу отжать. Не могу купить.

Я остановился у стола. Взгляд упал на монитор — фотография на заставке. Эмма. Случайный кадр с корпоратива, год назад. Она смеётся, запрокинув голову, и свет падает на её шею. Я тогда не подошёл. Не сказал ни слова. Стоял у бара и смотрел, как она танцует с кем-то из финансового отдела. Я ревновал. Но не имел права. Потому что сам построил эту стену, сам вырезал табличку«Ты мой ассистент, а не невеста» .

Я сжал переносицу. Хватит.

Надо было что-то делать. Я не мог просто сидеть и ждать, пока она решит, дать мне шанс или добить окончательно. Нет. Я должен был убедиться, что Воронов не встанет между нами. Что он не сделает ей больно. И — признайся честно, Глеб, — что он не попытается её удержать.

Я схватил трубку, рявкнул секретарше, что буду у Воронова через полчаса, и швырнул телефон на диван не глядя. Почему-то попадание в подушку показалось личной победой.

Через сорок минут я стоял перед высоткой «Воронов Корпорэйшн». Стекло и сталь. Холодная архитектура. Как и он сам — внешне безупречный, а внутри? А что у него внутри? Я вошёл с таким видом, будто здание уже моё. Охрана дёрнулась, но пропустила. Лифт отсчитывал этажи, и с каждым рывком желудок сжимался туже. Я вышел на двадцать седьмом, прошёл мимо секретарши, даже не взглянув на неё.

Дверь в его кабинет была открыта — как будто он ждал меня. Арсений стоял у окна, засунув руки в карманы брюк, и смотрел на заснеженный купол Исаакия. Спокойная, почти расслабленная поза. Услышав мои шаги, он обернулся. На лице — ни удивления, ни испуга. Только лёгкая, проклятая улыбка, которая всегда выводила меня из себя.

— Корсаков, — сказал он. — Заходи. Не ждал, но мог догадаться.

— Мы должны поговорить, — я вошёл, не останавливаясь на пороге.

— О бизнесе? — он приподнял бровь, но я видел: он знает. Этот спокойный, холёный гад… Всё он знает.

— О ней.

Я шагнул ближе. Сжал кулаки в карманах пальто — до хруста в костяшках.

— Слушай меня, Воронов. Я знаю, что ты её муж. Фиктивный или нет, мне плевать. Знаю, что ты даёшь ей то, чего я не давал. Но если ты сделаешь ей больно — хоть словом, хоть жестом, хоть взглядом, — я тебя уничтожу.

Слова вылетали с шипением, почти с пеной. Я навис над ним — хотя он был того же роста, — и в висках стучала та самая кровь, что толкала меня на захваты и рейдерские атаки.

— Я не блефую. Я отожму твой бизнес по кускам. Перекрою все тендеры. Я тебя с потрохами сожру, и ты пикнуть не успеешь.

Я почти кричал. Сердце колотилось так, что я слышал его биение в ушах — глухими ударами, как метроном похоронного марша. Перед глазами плыли красные пятна — то ли от недосыпа, то ли от ярости.

Арсений смотрел на меня молча. Ни страха, ни злости. Только усталое понимание — как у врача, который давно поставил диагноз, но пациент отказывается лечиться.

— Ты закончил? — спросил он тихо.

— Нет! — я рывком сбросил пальто на спинку стула. — Я хочу, чтобы ты понимал: я её верну. Она прочитала письмо. Она плакала. Она согласилась встретиться. Я куплю твой контракт, твой совет директоров, я…

— Корсаков.

Он поднял ладонь. И этот спокойный жест остановил меня, как стена. Я запнулся. Осекся. И замер, тяжело дыша.

Прошёл к окну. Оперся о подоконник, скрестил руки. И заговорил — негромко, ровно, без эмоций.

— Ты построил империю, Глеб. Ты чувствуешь рынок за милю, просчитываешь конкурентов на десять ходов вперёд. Но когда дело касается одного-единственного человека, ты мыслишь так, будто он — актив. То, что можно отжать, отвоевать, купить.

Он сделал паузу, и в этой паузе я услышал, как за окном шуршит снег по стеклу. Раньше я бы не заметил. Сейчас — каждый звук врезался в мозг.

— Ты до сих пор думаешь, что Эмма — трофей. Что её можно отвоевать у меня, как отвоёвывал клиентов. Но я не враг тебе, Глеб. Я её не отнимал — ты сам её потерял. А я подобрал. Дал ей работу, крышу и уважение, которого за семь лет рядом с тобой она и на грош не видела.

Он помолчал. Мягче, почти шёпотом, добавил:

— Я знаю про письмо. Она дала мне прочитать. Ты написал то, что должен был сказать ей годами раньше. И когда она дочитала, она плакала — не от боли, Корсаков. От облегчения. Ты до сих пор ей небезразличен. Не спрашивай меня почему. Я сам до конца не понимаю. Но это так.

Он выпрямился. Взгляд — прямой, без вызова. Только какая-то странная смесь усталости и… сочувствия?

— Если ты начнёшь сегодня так же, как здесь — давить, требовать, угрожать, — она уйдёт. Второй раз — навсегда. И тогда её не вернут ни твои миллиарды, ни твои письма, ни твоя психотерапия. Так что просто… не прошляпь второй шанс.

Я стоял и смотрел на него. Ярость схлынула, оставив выжженную пустоту и страшную, почти физическую усталость. Я не помнил, когда в последний раз чувствовал себя таким разбитым. Даже после шестнадцатичасовых переговоров в Пекине.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросил я, и голос прозвучал глухо, будто я говорил из бочки. — Ты её муж. Ты мог бы просто промолчать.

— Потому что я хочу, чтобы Эмма была счастлива, — ответил он. — И если для этого ей нужен ты — я не встану поперёк. Наш контракт — не тюрьма.

Я смотрел на него и не мог понять. Вся моя жизнь — война. Отжать. Удержать. Победить. А этот человек спокойно отпускает то, что держит в руках. Не потому, что слабый. Я вдруг понял: потому что сильный. Сильнее меня.

— Иди, — сказал он. — У тебя есть время до шести. Приведи себя в порядок. Подумай, что скажешь ей. Не как генеральный директор — как мужчина. И помни: я на её стороне. Если она выберет тебя — я отойду. Если захочет остаться со мной — ты не встанешь поперёк. Это понятно?

Я кивнул. Коротко. Сухо.

Потом поднял пальто, надел его — и вышел, не оборачиваясь.