Тень твоей гордости (СИ), стр. 23

Я сглотнул. Горло пересохло, голос сипел.

— Я люблю тебя за каждую чашку кофе, которую ты ставила на мой стол. Я люблю тебя за то, как ты поправляла мне галстук перед встречами — быстро, уверенно, будто делала это всю жизнь. За твой смех, который я слышал так редко, потому что не умел тебя смешить. За твой запах — я вдыхал его тайком, когда ты проходила мимо, и ненавидел себя за это.

Я поднял глаза. Она стояла надо мной. Зонт прижат к груди, как щит. Лицо мокрое — от дождя или слёз, уже не разобрать.

— Я ни разу не сказал тебе этих слов. Ни разу за семь лет, — голос сорвался, и я прокашлялся. — У меня не было практики. Не было школы. Не было примера перед глазами. Я просто не умел. Но я учусь. Ради тебя — учусь.

Выдохнул. Плечи опустились.

— Я не прошу возвращаться. Не прошу прощать. Не прошу отвечать. Я хочу, чтобы ты знала: ты достойна любви. Ты всегда была достойна. А я был слепым, трусливым дураком. Но теперь я вижу. И больше не отвернусь.

Зонт выскользнул из её пальцев. Он покатился по мокрому гравию, подхваченный ветром, застрял в кустах. Она стояла и молча смотрела на меня. Слёзы текли по её лицу — настоящие, тёплые, не дождь. И я видел, как медленно, одна за другой, рушатся стены, которые она строила семь лет. Стены из обид, из невысказанных слов, из проглоченных слёз. Они осыпались, как старая штукатурка, открывая то, что было внутри.

— Ты… — она всхлипнула. — Ты правда пришёл только ради этого? Не чтобы вернуть меня в офис? Не чтобы уговорить разорвать контракт?

— Только ради этого.

Колено начало неметь, но я не вставал.

— Я бизнесмен, — сказал я. — Я умею восстанавливать компании. Вытаскивать проекты с нуля. Но без тебя я задыхался. Пил, срывал сделки, разбивал телефоны о стены. Меня самого чуть не снесли с должности. Всё, что я построил, стало пылью. Потому что тебя не было рядом.

Она молчала. Дождь шуршал по гравию, по моим плечам, по её волосам, выбившимся из пучка. Потом медленно, будто пробуя воду, она протянула руку. Пальцы коснулись моей мокрой щеки — холодные, дрожащие. Но прикосновение обожгло сильнее огня.

— Ты сумасшедший, — сказала она. Голос дрожал, ломался — смеялся и плакал одновременно. — Стоишь в луже. На колене. Как идиот.

— Мне плевать.

— У тебя будет воспаление лёгких.

— Пусть.

— Ты… — она всхлипнула громче, — ты купил кольцо год назад. И не сказал мне.

— Испугался.

— Ты знал про подпись. И молчал.

— Я должен был защитить тебя. Сказать, что прикрою. А я просто кивнул и ушёл к себе в кабинет. Потому что струсил.

— Ты помнишь мой синий шарф… — прошептала она.

— Я помню всё, — я поднял на неё глаза. — Каждую твою улыбку. Каждый взгляд, который делал вид, что не замечаю. Каждую минуту, когда ты была рядом, а я отворачивался к экрану, чтобы не смотреть на тебя слишком долго. Потому что боялся, что не смогу остановиться.

Она посмотрела на меня сверху вниз. На мокрого, дрожащего, стоящего на колене в холодной луже. И что-то в её лице изменилось. Гнев ушёл. Обида отступила, как вода от берега. Осталось другое — тёплое, растерянное, почти забытое.

— Вставай, — тихо сказала она.

Я поднялся. Колено затекло, штанина промокла, но я не чувствовал холода. Она стояла в шаге от меня. Без зонта. В мокром пальто. С размазанной по щекам тушью. И смотрела — не как ассистент на начальника. Как женщина на мужчину, которого когда-то любила.

— Я не знаю, что сказать, — произнесла она. — Я готовила гневную речь. Хотела высказать тебе всё и уйти. Хотела, чтобы ты наконец понял, какую боль причинил. А ты… ты становишься на колено в лужу. И говоришь то, о чём я мечтала семь лет. Это нечестно, Глеб.

— Я знаю, — я убрал руки в карманы, чтобы не схватить её за плечи, не прижать к себе — рано. — Я с тобой всю жизнь был нечестен. Но больше не буду. Обещаю.

Она покачала головой. Медленно, всё ещё не веря.

— Дай мне время. Просто… время. Я должна подумать. Про контракт, про Арсения. Про то, что чувствую. Ты понимаешь?

— Понимаю, — я сглотнул ком в горле. — Я подожду. Я научился ждать. Ты научила.

Она слабо улыбнулась — уголком губ, почти незаметно. Но я заметил. Сердце пропустило удар.

— Ты правда изменился, — сказала она.

— Я стараюсь.

Она кивнула. Подошла к кустам, подняла упавший зонт, отряхнула его от налипших листьев. Повертела в руках, будто решая, что делать дальше. Потом шагнула ко мне и протянула.

— Держи. Дойди до машины. И включи печку, ради всего святого. Простудишься — будешь лечиться сам, я не приду поить тебя чаем.

Я взял зонт. Её пальцы скользнули по моим — холодные, мокрые, живые. Мурашки побежали по руке до самого локтя. Мир сжался до этого прикосновения — и я боялся дышать, чтобы не разорвать его.

— А у тебя есть второй? — спросил я хрипло.

— Возьму у Арсения, — она шагнула назад, к крыльцу. — Иди уже. Стоишь тут, как монумент собственной глупости.

— До встречи, — я не спрашивал. Я утверждал.

— До встречи.

Я развернулся и пошёл к машине. Сжимая в руке чужой зонт. Слыша, как хлюпает вода в промокших ботинках. И чувствуя, как внутри, под слоем холода и мокрой одежды, разгорается тепло. Настоящее, живое — то, что я считал утраченным навсегда.

Она не сказала «нет». Не сказала «убирайся». Она сказала: «дай мне время».

Четыре слова — а я вцепился в них, как слепой в поручень. Год подожду. Два. Десять.

Я открыл дверь машины, сел за руль, включил печку на полную. И долго сидел, глядя, как вода стекает с волос на лицо — слёз не было. Была странная, пугающая тишина внутри, которую я не решался нарушить. Она не сказала«прощай» . И в её глазах, когда я вставал с мокрой земли, я увидел надежду. Ту, что сам убивал годами — и которую она, вопреки всему, сохранила. Сохранила для меня. Для нас. Для того, что ещё могло случиться.

Я завёл двигатель, и автомобиль, вздрогнув, поехал в темноту — сквозь дождь, сквозь ночь, сквозь долгий путь домой, где меня никто не ждал. Но теперь у меня была надежда. И я вёз её бережно, как драгоценность, как единственное, что осталось между мной и полной пустотой.

Глава 13

Эмма

Телефон завибрировал на столе. Я взглянула на экран — «Глеб Корсаков», — и сердце сделало кульбит, больно ударившись о горло. Во рту мгновенно пересохло. Вторник, девять утра, я якобы изучала отчёт по поставкам, но цифры давно расплылись в серую кашу. Я смотрела на них уже час, не видя ни одной строки.

— Да, — выдохнула я. Спокойно. Надо было говорить спокойно.

— Привет, — его голос звучал непривычно — без привычной стали, тише, чем я помнила. — Я знаю, ты просила время. Я не тороплю. Но можно я приеду? На набережную. Ту самую. Сегодня в шесть.

Я молчала. За окном падал мелкий снег — декабрь наконец-то вспомнил, что он зима, а не затяжная осень. Золотой купол Исаакия белел в молочной дымке, и почему-то эта картинка показалась мне невыносимо грустной.

— Ты будешь без зонта? — спросила я, лишь бы заполнить паузу, лишь бы не слышать, как колотится сердце в трубке.

Он хмыкнул — коротко, с тёплыми нотками.

— Сегодня я взял зонт. И сухое пальто. И даже выспался. Почти.

— Хорошо, — сказала я и нажала отбой. Если бы я осталась на линии ещё на минуту, из меня вырвалось бы нечто гораздо более страшное. Не «хорошо». Нечто такое, что я запретила себе произносить.

Я смотрела на телефон, и пальцы дрожали. Что я делаю? Зачем я согласилась?

В памяти всплыло его лицо — тогда, под дождём. Он стоял на колене в луже, промокший до нитки, и говорил то, что я мечтала услышать семь лет. А я смотрела на него и не верила. Не могла поверить. Слишком поздно. Слишком больно. Слишком…

Я тряхнула головой, отгоняя воспоминания. Надо работать. Надо забыть. Но пальцы уже набирали сообщение Арсению:«Я сегодня задержусь» . И я знала, что он не спросит, где я. Он никогда не спрашивает. Мы — удобная фикция. Слишком удобная.